«Нет в России семьи такой, где б ни памятен был свой герой»

Рассказ написан на основе воспоминаний Поздняковой Анастасии Ивановны, Шипиковой Антонины Поликарповны, Бороздина Ивана Ивановича и фотодокументальных материалов, переданных автору Перцевой Татьяной Николаевной и Бороздиным Федором Ивановичем.

Имена и описание второстепенных и отрицательных персонажей вымышлены.

Всем известны строки из песни Рафаила Хозака «Вечный огонь» на слова Евгения Аграновича. Они, как нельзя более точно, говорят о том, что на борьбу с врагом встала вся страна. И действительно, в каждой семье «был свой герой». А в роду Поздняковых — Бороздиных их было четыре. Можно сказать, что воевала целая семья.

Бороздины в начале XX века жили в хуторе Огарёве (в настоящее время он входит в состав Краснофлотского сельского поселения Петропавловского района Воронежской области). Они были традиционной казачьей семьей. Жили дружно, придерживаясь обычаев предков, прививали и своим детям казачьи духовные ценности. Считались Бороздины казаками зажиточными: возделанная любящими руками земля всегда давала хороший урожай, радовала хозяйский глаз домашняя живность. Была у Бороздиных своя мельница, имели они постоянных наемных работников.

Лето 1914 года стало роковым для семьи. Мирная размеренная жизнь оборвалась с началом Первой мировой войны. На фронт ушли глава семьи Иван Илларионович и старший сын Алексей. Храбро сражались казаки, но не суждено им было вернуться в родной хутор.

В один из летних вечеров 1917 года  Бороздины услышали топот конских копыт на улице, который смолк возле их ворот. Бросив все дела, Евдокия Даниловна побежала к воротам.

– Наши, никак, приехали! Детвора, бягите отца с братом встревать.

Женщина открыла ворота, но вместо мужа и сына увидела помощника атамана. Тот стоял, виновато опустив голову, и дрожащими пальцами перебирал околыш фуражки. Он молча протянул хозяйке «казенную бумагу», тихо произнес:

– Прости, мать.

Земля ушла из-под ног казачки. Дочь Анастасия помогла ей дойти до крыльца. Девушка усадила мать, подняла «бумагу», которая выпала из ее обессилевших рук, и хотела уже прочитать, что там было написано. Евдокия Даниловна остановила дочь.

– Пойдем в дом. Там прочитаем, чтобы никто не видал. Да зачерпни мне воды напиться, чтой-то в горле пересохло.

Через некоторое время мать семейства тяжело встала и медленно, держась за перила, поднялась в дом. За ней потянулись притихшие дети. Прочитать извещение Евдокия Даниловна не смогла, буквы прыгали перед ее глазами. На помощь пришла Настя. Со слезами на глазах девушка дрожащим голосом сообщила семье, что Иван Илларионович и сын его Алексей погибли в одном из сражений.

Страшная весть обрушила сложившийся уклад жизни Бороздиных. Мать почернела от горя, и с каждым днем ее жизненные силы таяли. Все чаще она лежала на кровати, безучастная ко всему, и смотрела в пространство невидящими глазами. Промучившись пару месяцев, Евдокия Даниловна умерла. Все заботы о большом хозяйстве и о сестре с братом легли на плечи Анастасии. Осталась она одна с двумя малолетними детьми, а было ей всего шестнадцать лет. Помощи ждать не приходилось – у каждого в те годы было свое горе. Тяжело жилось Бороздиным. Как ни старалась Настя, хозяйство постепенно приходило в упадок. Пришла и еще одна беда в дом – утонула младшая сестренка. Анастасия дала себе слово, во что бы то ни стало, сберечь брата Ивана.

Весной 1919 года началось Верхнедонское восстание. Многое пришлось пережить Бороздиным. Видели они весь ужас событий, предшествующих восстанию, видели, как брат пошел на брата. Слышали они и отзвуки боя казаков с матросами под селом Богомоловым.

Шло время, маленький Ванюшка изо всех своих детских сил помогал Анастасии, да и сама она понемногу втянулась в ведение хозяйства. Но продразверстка помешала им встать на ноги. Мельницу национализировали, а что удавалось вырастить, изымали по «норме». Однако эти нормы обычно не соблюдались комбедовцами[1], зачастую выгребалось все.

 В этот тяжелый период высоко ценились лишние рабочие руки. К Насте потянулись сваты. Им казалось, что девушку, оставшуюся без родительской поддержки, будет легко уговорить на замужество. Вот только никто не хотел брать в семью лишнего едока, ее брата.

Как-то раз к Бороздиным пришла соседка, маленькая сухая старушка. Неестественно дружелюбная, она быстрым говорком сообщила Анастасии «радостную новость»:

– Настенька, счастье я табе в дом принесла. Оглянулся Господь наш милостивец на вашу сиротскую жизню. Я ведь не одна пришла, а с женихом для тебя. А жених-то какой, любая девка за него с грабушками пойдеть. Да он тебя выбрал. То-то счастье табе. Как за каменной стеной будешь за им.

Вслед за соседкой, отодвинув ее широким жестом в сторону, вошел высокий франтоватый парень. Он надменно сощурил глаза, оглядел небогатое убранство горницы, уселся по-хозяйски за стол.

– Становь, хозяйка, бутылочку, –  снисходительно улыбаясь, промолвил гость. Сурьезный разговор у нас будеть.

– Не водятся у меня бутылочки. Да и сурьезые разговоры на пьяную голову не ведуть.

В темных глазах Анастасии засверкали недобрые огоньки. Скрестив руки на груди, она приготовилась слушать «жениха». Тот удивленно поднял брови, взглянул непонимающе на девушку, но все же взял себя в руки и, постукивая ладонью по столешнице, продолжил:

– Хм… Ну что жа, нет, так нет. Придется насухую. А разговор вот об чем. Решил я, Настя, позвать тебя за себя замуж. Одна, да ишшо с дитем, ты не смогешь ныне прожить. Стал быть, замуж идтить надо табе. А мне как раз жена нужна. Хозяйство у меня крепкое, да рук не хватаить. Вот и будеть нам обоим хорошо.

Гость сделал небольшую паузу, свернул папироску и хотел уже прикурить, но, встретившись глазами с явно недружелюбным взглядом хозяйки, передумал. Он посмотрел на Ванюшку, прижавшегося к сестре, и продолжил:

– Хорошая ты девка, ладная, работящая, да вот только нахлебников мне не надоть. Но ты не тушуйся, я не гоню твово брата. Я в добрые руки его хочу отдать. Моему знакомцу из Вешенской как раз и нужны работники. Вот как отгуляем свадьбу, отвезем Ивана к нему.

Анастасия едва не задохнулась от возмущения. Она крепко прижала к себе брата  и зло, но негромко, ответила кандидату в мужья:

– А не пошел бы ты отсель, милый друг! Ты гляди, какой благодетель выискалси, замуж он меня позвал. И ты думаешь, что я с превеликой радостью променяю брата на тебя? Да как тольки язык твой повернулси, такое сказать? Пошел прочь с хаты, чтоб духу твово тут не было.

Жених надел фуражку, сдвинул ее набекрень.

– Гляди, как бы не пришлось пожалеть табе. Ишшо прибягишь ко мне…

Хлопнув ладонью по столу, он встал и, топая сапожищами, вышел из дома.

К Анастасии подсокочила соседка, ошеломленная уведенным. Хватая ее за руки, старуха затараторила:

– Не дури, Настя, хватит уже косоротиться от женихов. Ты таким манером всю жизню в девках могешь прокулюкать. Не супротився, иде ж ты такого жениха ишшо найдешь. Бяги за им, нехай ворочается. И что за беда, ежли Иван в работниках поживеть? Отдай яво, отдай! Не губить же табе жизню за-ради яво!

Девушка отстранилась от неудачливой «свахи», отступила от нее, закрывая собой Ванюшку, широко раскрытые глаза которого были полны слез.

– Как это отдай? В уме ли ты, тетка Нюра? На родную кровь наступить? Не отдам я брата. Никому не отдам! Дитё он ишшо малое. Раз суждено мне, останусь в девках, но Иван со мной останется. Как-нибудь проживем. Иди подобру-поздорову. А энтого твово жениха возвращать не буду, хучь и не проси. Иди. Гутарить более не о чем.

И, уже не обращая внимания на поспешившую удалиться соседку, наклонилась к брату, погладила его по темноволосой голове, осушая его слезы изнанкой фартука, успокаивающе сказала:

– Ванюшка, да что ж ты так расстроилси? Не слухай ты их, ради Христа. Злые они люди, нехорошие. Никому я тебя не отдам, даже не думай. Давай лучше приготовим сабе что-нибудь повечерять.

Занятые приготовлением ужина Бороздины успокоились, а Анастасия решила не принимать больше сватов. Слишком уж дорогую цену требовалось заплатить за замужество.

Однако судьбе было угодно наградить казачку за верность семье, долгу. В самый пик голода, в начале 1921года, Анастасия познакомилась с Поликарпом Поздняковым из станицы Шумилинской. Он был схож с ней внешним обликом: такой же стройный, черноволосый и кареглазый и также не по-здешнему утонченно красив. Молодые люди полюбили друг друга и полюбили так сильно, что даже голод, охвативший весь юг страны, не охладил их чувств. Осенью 1922 года Поликарп и Анастасия поженились и стали жить в доме Бороздиных. Мужу было шестнадцать лет, жене – двадцать один. Золотые руки были у Поликарпа. Не было, казалось, ремесла, которым бы он не владел. Несмотря на свой возраст, Поликарп и плотничал, и столярничал, и резал деревянную посуду, и был прекрасным сапожником. Под стать мужу была и жена. Она виртуозно владела техникой прорезного кружева «ришелье» и создавала настоящие шедевры. Анастасия обладала и даром художника, который приносил ей неплохую прибыль: она расписывала полы в горницах богатых казачек. Национализированная мельница Бороздиных без хозяйского глаза пришла в плачевное состояние, и сельсовет, чтобы избавиться от предприятия, висевшего мертвым грузом, вернул ее прежним владельцам. Поздняковы восстановили мельницу и пустили ее в ход. Работали и в поле, ухаживали за малочисленным домашним скотом, содержали в порядке двор, сад-огород. Им неизменно помогал Ванюшка. Для парнишки настало счастливое время. Муж его сестры относился к нему по-отечески, старался баловать, мастерил игрушки. Поликарп готовил Ваню и к будущей взрослой жизни: обучал его грамоте и ремеслам, которыми владел сам. Наибольшие способности мальчик проявил в сапожном деле, и на всю жизнь он запомнил уроки Поликарпа. По вечерам при свете керосиновых ламп Поздняковы занимались творческой работой: Анастасия рукодельничала, негромко напевая старинные казачьи песни, а глава семьи шил сапоги или расписывал деревянную посуду, изготовленную накануне, и рассказывал свои домочадцам сказки. В 1923 году семья увеличилась – Анастасия родила сыночка Алешеньку.

***

В 1924 году случилась засуха, платить продналог становилось все труднее. Поздняковы еле сводили концы с концами.

Жарким августовским днем  Анастасия, уложив спать сына, собиралась заняться ремонтом одежды, но ей помешал встревоженный Ванюшка, прибежавший с улицы.

— Ты чаво так всполошилси? – спросила сестра брата.

— Там Стешка-Кунгурка к нам идеть, а с ею дядьки при оружии.

— Бяги шумни хозяина нашего, он идей-то в саду должон быть.

Анастасия несколько раз качнула люльку, в которой спал малыш, поправила покрывальце и устало опустилась на скамью. «Какого же ишшо лиха ждать, — встревожено думала она, — … Видать, и до нас добрались».

Семья была в полном сборе, когда в дом без стука ввалилась толпа вооруженных людей. Это были члены отряда ЧОН[2], присланного в Огарёв для сбора продналога. Вела их хуторская активистка Стешка Аникина, прозванная Кунгуркой за малый рост и нескладную фигуру.

– Ну, Поздняковы, кончилося ваше время, – со злорадной улыбочкой заявила «гостья», заправляя под красную косынку коротко остриженные по городской моде светлые волосы.

– Это ж почему такое? – выступил вперед Поликарп, заслоняя собой жену и детей.

– Потому как вы – гадский элемент и супротивники Советской власти.

– Какие мы гады, Стешка, что ты мелешь?

– Мироеды вы и иксплататоры, – переходя на визгливый крик, выпалила Стешка, –  всю жизню на чужому горбу богатеете.

– Не на твоем ли? Замстило, либо, как мы табе пособляли за спасибо? То-то мы забогатели, – негромко ответил Поликарп, – и не ори так, дитя разбудишь.

– Мельницу вам возвернули, деньгу лопатой гребете, а налог не плотите, – не унималась Кунгурка, – Супротив власти идете?

– Казначейка какая нашлась. Откель ты могешь знать, какой нам с мельницы доход идеть? Она-то есть у нас. Да молоть нечего. Вот и стоить без дела.

Стешка порывалась еще что-то сказать, но ей помешал один из ЧОНовцев:

– Товарищ Аникина, прекращайте лишние разговоры. Мы не скандалить сюда пришли, – и, обращаясь к Поздняковым,  объявил, – Граждане Поздняковы, так как вы являетесь злостными неплательщиками продналога, у вас будет произведен обыск и изъятие имущества в счет покрытия недоимок.

И начался обыск. Поздняковы молча стояли у стены, не препятствуя «властям». Будь они вдвоем, можно было сопротивляться, поспорить, но они не хотели пугать детей, и злить  незваных гостей не рисковали, кто знает, на что те способны. В люльке заплакал разбуженный шумом Алеша. Анастасия взяла его на руки, и тут же к освободившейся детской постели хищно бросилась Стешка, стала перетряхивать пеленки, ощупывать подушонку.  ЧОНовцы обыскали весь дом, подворье, сараи, однако изъятого имущества оказалось недостаточно.

– Граждане Поздняковы, до покрытия недоимок по продналогу вы выселяетесь из дома, – заявил главный группы, – пока можете жить в летней стряпке. Сроку вам даем  две недели.

Семья переселилась в стряпку, совершенно неприспособленную для жилья. Спали на полу на соломе, ели впроголодь, работали день и ночь. Поликарп возил на продажу в Петропавловку посуду, сапоги, рукоделие жены. Им удалось все-таки накопить денег для покрытия части налога. Но тут семью настигло горе. Не выдержав тяжелых условий, умер Алеша, не дожив до года. После похорон сына Анастасия затосковала и однажды сказала мужу:

– Не могу я, Полиша, более жить в этом хуторе. Столько лиха я тут хлебанула. Всех родных потеряла. Только ты да Ванюшка у меня остались. Да и не оставят нас тут в покое, в мироеды, вон, записали. Бросить бы все и уйтить. А некуды.

Поликарп погладил по голове плачущую жену, прижал к себе Ваню. Хоть и у самого было тяжко на душе, но он поспешил успокоить своих родных.

– Не горюйте. Вместе мы не пропадем. Ты, Настюша, права, что не дадуть нам здеся жизни. Но уйтить есть куды. На Кубань уйдем. И уйдем, пока нас на выселку, как Титовых, не определили. Деньжат, что на налог скопили, на первое время хватить. Сбирайтеся.

– Да нам и сбирать-то нечего.

– Ну ишшо лучше, налегке пойдем.

На рассвете Поздняковы покинули ставший чужим для них хутор и отправились в дальний путь. В Краснодарском крае они поселились в приморской станице Бриньковской, где появилась на свет дочь Тоня. Как ни хорошо жилось переселенцам у моря, не смогли они забыть свою малую родину и в конце 1927 года вернулись на Дон.

***

В хуторе Николаевском Николаевского сельсовета Поздняковы начали новую жизнь. В феврале 1928 года у них родилась дочь Раиса. Чтобы прокормить увеличившуюся семью, Поликарп Кириллович, взяв в подмастерья Ивана, «ходил по хуторам чеботарить», то есть шил на заказ сапоги и легкую обувь – «чирики» жителям Николаевского и окрестных хуторов. Анастасия занималась воспитанием детей и ведением домашнего хозяйства.

В конце 1929 года началась организация мясосовхоза «Шумилинский» №23, а хутор Николаевский вследствие упразднения Николаевского сельсовета стал относиться к Шумилинскому.

Поздняковым предложили стать рабочими создаваемого предприятия. Анастасии Ивановне и Поликарпу Кирилловичу предстояло принять ответственное решение. Как это зачастую бывает в сельской местности, обсуждение важного вопроса состоялось вечером, когда семья, покончив с домашними делами, расположилась на скамье у печки.

– Настюша, я так думаю, что нам надо идтить в совхоз. Там и живые деньги плотють, и хозяйство не отымають, как в колхозах, – начал разговор Поликарп

– Да чего ж не пойтить-то, – ответила Анастасия, заплетая косички дочери, – терять нам все одно нечего. Хучь хозяйство не отымають, да у нас и отымать особо нечего. За два, считай, года не дюже-то и разжились. А семья растеть. Да и не век же вам с Ванюшкой по домам ходить чеботарить.

Поликарп посадил на колени, подбежавшую к нему Раису, обнял жену и Тоню, поцеловав ее в висок, и продолжил:

– Да оно мне не в тягость, беда в том, что заработок этот не дюже надежный, а в совхозе, сулятся, твердый оклад будеть. И о детях подумать надоть. Ивана приоденем да девчонкам на приданое накопим.

Так Поздняковы стали рабочими мясосовхоза. Их семья и правда росла: в августе 1930 года на свет появился Николай, а 13 октября 1934 – Василий.

Поздняковы, так же, как когда-то Бороздины, прививали своим детям  и Ивану с самого раннего возраста трудолюбие, ответственность, воспитывали в них любовь к семье, к Родине. Тоня была первой помощницей для своих родителей, за домашними делами находила время и для своих младших братиков и сестрички.  Будучи взрослой, она вспоминала те времена, свое детство, с нежной теплотой. «Семья наша была большая, но очень дружная, и мы, ребятишки, с малолетства без дела не сидели, старались помогать родителям в их повседневных хлопотах и заботах», – рассказывала она своей дочери. В 1932 году Антонина пошла в школу.

Иван, по настоянию Поликарпа, поступил в одно из Ростовских ФЗУ в группу подготовки водителей трамваев, чтобы, получив образование и профессию, остаться в Ростове. Каникулы юноша проводил в хуторе Сталинском, как в это время стал называться Николаевский. В один из своих приездов он познакомился с девушкой из хутора Третенского – Ксенией Ивановной Лебедевой. Эта встреча поменяла планы Ивана. После окончания ФЗУ он вернулся домой. В 1935 году Иван женился на Ксении и переехал к ней в Третенский – «вышел в зятья». Там Иван Иванович Бороздин стал работать в колхозе «Политотделец» инструктором Осоавиохима.  20 февраля 1937 года у Бороздиных родился первенец – Федор. Через несколько месяцев Иван Иванович, не успев насладиться отцовством,  был призван в ряды РККА. Службу он проходил в Ленинградском военном округе. 30 ноября 1939 года войскам этого округа был отдан приказ о переходе в наступление с целью «полного и окончательного разгрома белофинских агрессоров и разжигателей войны» началась советско-финская война, участником которой стал Иван Бороздин. Он прошел со своими боевыми товарищами через все испытания этой войны, наступал по пояс в снегу, в снег же прятался от финских «кукушек», терял друзей под огнем из вражеских неприступных ДОТов[3], на минных полях… Демобилизовался солдат через год после окончания войны.

***

На рассвете Иван Иванович Бороздин прибыл на поезде в город Миллерово и направился в Дом колхозника, где надеялся встретить кого-нибудь из земляков и с ним доехать до дома. В Миллерово находился окружком, куда регулярно ездили с докладами представители колхозов и совхозов севера Ростовской области.

У дверей Дома колхозника Ивана окликнули:

– Сосед, неуж это ты? В отпуск али навовсе?

Иван узнал в говорившем своего соседа, «колхозного курьера», Петра. Тот восседал на бедарке, запряженной высокой вороной лошадью.

– Здорово, Петро, – улыбаяясь шагнул к соседу Иван. – Навовсе. Да куда в отпуск? Дюже уж моя службица затянулась. А ты тут за какой нуждой? Домой когда правишься?

– Пакеты колхозные привез, квартальные. А домой сычас жа и отправляюсь. Садись, поедем вместях. И табе хорошо, и мне не скучно.

 – Спаси Христос. А я уж, было-к, сбирался искать попутную ехалку.

Долгий путь от Миллерово до Третенского путникам скрасили бесконечные разговоры о хуторских и городских новостях, о погоде, о политике. В хутор въехали, когда уже стемнело, а на небе взошла кроваво-красная луна, озарив степь розоватым светом.

– Ты глянь, Иван, какая луна всходить. И уж не первый день такое. Поганая примета, дюже поганая. Деды гутарють, к войне энто. Там, в городах, не слыхать чаво за войну? Кубыть, германцы затеваются на нас войной идтить?

– То-то и оно, Петро, что, видать, не миновать нам ишшо одной войны. Дюже неспокойно возля границы. Они, вон, германцы всю Европу под себе подмяли. Таперь на нас зубы точуть. А тольки вот нам про энто гутарить недозволено, а то враз паникером послывешь, али ишшо каким идолом назовуть. Так что ты дюже языком-то не ляскай.

– Да оно так… тут говори, да оглядайся… Вот он дом-то твой. Загутарились и не заметили. За малым не проехали. Я сычас кобылу на конюшню определю да домой. Завтрева встретимся, обмоем твое прибытие. Ну, бувай.

– Бувай, сосед. Спаси Христос, что довез до дома.

***

Ксения, сидя у окна, зашивала рубашонку сына. Она могла бы сесть с рукоделием у печки, все-таки теплее, но, поддавшись непонятному томлению, она расположилась у окна и время от времени посматривала на дорогу. Тускло горела лампа. В соседней комнате спали родители, а на печке мирно посапывал сынок Феденька. Тишину нарушали только мышиные шорохи и тихий стрекот рано проснувшегося сверчка.

Тихо скрипнула дверь. Ксения подняла голову и взглянула на вошедшего. Это был тот, кого она ждала долгие годы. Ксения застыла от неожиданности, и все не могла поверить своим глазам.

– Здравствуй, Ксенюшка дорогая! Неуж неугадала меня?

– Ваня, родный ты мой! Как же ты пришел? Я ведь цельный вечер в окошко выглядала, как знала, что ты ноне придешь! Да ты ж, небось, голодный! Я сычас накормлю тебя! С вечера борщичок остался.

 Ксения метнулась к печи не замечая, что детская рубашонка у нее так и осталась в руках. Немного помешкав, повесила ее на шесток. Взяла ухват, чтобы снять чугунок с борщом, но потом отставила его.

– А может, ты кашу тыкольную будешь?

– Погоди ты с едой, Ксенюшка, – Иван подошел к жене, снимая на ходу вещмешок. – Дай хучь наглядеться на тебя, не колготись ты так. Да и не голодный я, подснедали с Петром в дороге.

Иван одной рукой обнял Ксению, а другой гладил ее, словно маленькую девочку, по волосам.

– Федюшка наш иде?

– Да вон, на печке спить. Сычас разбужу, нехай на батьку поглядить.

– Не надо, Ксюша, не буди, нехай спить. Завтрева повидаемся.

Иван поцеловал ручку сына, свесившуюся с печки, сел на скамью, посадил рядом Ксению и продолжил:

– Расскажи мне, Ксюша, как вы тут живете.

– Да живем, как все. Не хуже и не лучше. В колхозе работаем. В этом году на трудодни хорошо пришлось. Жить можно. Федюшка все про тебя истолковался: «Когда папанька придеть, да почему его так долго нету?» То-то радости дитю будеть.

– А как наши в Николаевском?

– Сталинский он теперича. Али забыл?

– Да я по старой памяти.

– Ничаво живуть. Хучь в совхозе и получше нашего, да Антонина все ж таки опосля шастого класса школу бросила. В совхоз пошла, в Верхней Гусынке работаить. Я-то не видала, но люди гутарють, что в седле сидить, как, скажи, выросла на коне. И кони ее слухаются. Поликарп с Настей тоже в совхозе.

– Завтрева надбегу к ним. А сычас давай ложиться. Я-то пока вольный казак, а табе на работу идтить.

***

Третенский постепенно засыпал. Один за другим гасли огоньки в окнах. А над хутором висела зловещая красная луна, предрекая хуторянам, да и всей стране, великую беду.

***

22июня 1941 года. Из репродукторов прозвучало сообщение о нападении Германии на Советский Союз. И опять Анастасия Ивановна провожает родных на войну. В самые первые дни ушел на фронт ее муж, Поликарп Кириллович Поздняков, а через год он пропал без вести

***

Вслед за Поликарпом ушел на фронт Иван Иванович Бороздин. И вновь повез его поезд на север, но как же отличается эта поездка от первой, в тридцать седьмом. Вроде все как тогда. Так же стучат колеса, в открытую дверь «теплушки»[4] видны те же пейзажи, пролетают мимо те же города и деревни, на тех же станциях останавливается поезд.

Но во всем этом прежнем чувствуется новое – война. Поезд, на котором ехал Иван Иванович, иногда обгоняли эшелоны с военной техникой. На станциях несли вахту военные патрули, под «Прощание славянки» и женский плач отправлялись на фронт команды мобилизованных. Из репродукторов звучали не песни, а сводки Советского информбюро[5].

По прибытии в Московский военный округ Ивана Бороздина направили в подмосковный город Алабино. Там, после прохождения обучения, он в январе 1942 года был зачислен на должность помощника командира взвода в состав только что сформированного 115 отдельного гвардейского минометного дивизиона ракетной артиллерии. На вооружении дивизиона было восемь пусковых установок М-13 «Катюша».

В конце февраля, во время Любанской наступательной операции,[6] экипаж «Катюши» Ивана Бороздина в составе дивизиона участвовал в форсировании реки Волхов. Стояли сильные морозы, и лед был достаточно крепким, чтобы выдержать продвижение многотонных машин.

По примеру водителей «полуторок» с «Дороги жизни» решили ехать с открытыми дверями, чтобы успеть выпрыгнуть из машины, если она начнет проваливаться под лед. Но в экипаже было три человека. Как быть? Сидящий в центре в любом случае не успеет покинуть машину. Иван нашел решение, он разместился на подножке, а открытая дверь служила ему щитом.

Несмотря на ночное время, немцы вели минометный и артиллерийский обстрел Волхова. Одна из мин разорвалась перед «Катюшей», лед треснул, и машина с полным боекомплектом затонула. К счастью, бойцам удалось вовремя покинуть ее. В первые минуты они не чувствовали ничего, какое-то оцепенение охватило всех. Из этого состояния солдат вывел подбежавший командир взвода.

– Все живы? – прерывающимся голосом спросил он.

– Мы-то живы, – ответил Павел, водитель машины, глядя в черную полынью, – а что толку? «Катюша» наша потопла, и вытащить ее нечем.

– Тут ты прав. Нечем. А вот снаряды надо достать. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы они достались врагу. Придется вам, братцы, нырять, – сказал лейтенант, лицо которого стало белым, как снег, – Знаю, что задача почти невыполнимая, да другого выхода нет. Потеряем снаряды – загремим под Трибунал.[7] Выручайте, братцы, и себя, и меня.

 Командир снял с себя полушубок, шапку, отцепил от ремня флягу со спиртом и передал все это экипажу затонувшей машины.

– Простите, бойцы, – виновато улыбнулся он, – ничем больше не смогу помочь. Разве что пришлю кого-нибудь с плащ-палатками.[8]

Бойцы смотрели вслед удаляющемуся командиру, пока того не скрыла ночная темень.

– Ну что, братцы, стой, не стой, а снаряды сами не подымутся, придется лезть за ними. Командир прав, под Трибунал попадем, ежели все так оставить, – обратился к товарищам Иван.

– А ежели побарахтаемся, могёт быть, и спасемся, как энта лягушка, – согласился Павел.

– Ты, Антон, дождись посланца от командира, – дал Иван указание третьему бойцу, – соорудите с ним укрытие, чтобы костерок развесть и от немцев его заслонить, и нехай он обратно метется. А мы с Павлом пойдем нырять. Благо, машина недалеко от берега потопла.

Едва Иван погрузился в воду, он почувствовал, будто тысячи иголок вонзились в тело, от холода перехватило дыхание, и казалось, что сердце бьется где-то в горле. Но, пересилив себя, солдат нырял в воду, и доставал снаряды. Павел укладывал их в ряды, чтобы те не примерзли друг к другу. Через некоторое время Ивана сменил Павел, Павла – Антон, а Иван отправился в укрытие, чтобы отогреться. И так по кругу.

 Ветер усиливал и без того обжигающий мороз, но бойцы всю ночь доставали из ледяной воды военную ценность – реактивные снаряды. Секретная разработка советской военной промышленности не досталась врагу.

За этот подвиг «гвардии старший сержант Бороздин Иван Иванович Указом Президиума Верховного Совета СССР от 22 декабря 1942 г. награжден медалью «За оборону Ленинграда»».

В августе 1942 года Иван Бороздин в составе дивизиона участвовал в Синявинской наступательной операции.[9] 25 сентября 1942 года 115 гв. оминдн был «отведен в тыл, поступил в резерв фронта, а затем в резерв ставки ВГК».

Довелось Ивану защищать и Верхний Дон. «К началу контрнаступления под Сталинградом» дивизион был «переброшен на Дон, приблизительно на подступы к Богучару, очевидно оставаясь в распоряжении 4-го гвардейского стрелкового корпуса, и с декабря 1942 года, поддерживает огнем его наступление в направлении Чертково – Старобельск – Лисичанск – Лозовая». Близость дома усиливала тоску Ивана по семье, по родным. В редкие свободные минуты он смотрел в сторону Третенского и Сталинского (который он по-прежнему называл Николаевским), представлял, фантазировал, чем сейчас заняты его жена, сын, сестра с детьми.

«От ить, как устроен человек, – размышлял Иван, – Когда далёко от дома, то не дюже и тоскуешь, либо привыкаешь. А когда дом вот он, на машине несколько часов всего, так тоска прямо на ленточки душу рветь. Вон, птица какая-то лятить. В наш куток, не иначе: в Николаевский, либо в Третенский… Вот прилятить, сядеть на ставню, в окно заглянёть, а там Ксенюшка с Федюнькой, либо Настя с семейством… А когда я в родное окошко постучуся, ишшо неизвестно. Чаво ж людям-то крыльев не дадено. Слётал бы быстрочко, всех расцеловал и обратно. Когда уж мы далее тронемся, чтобы душа так не рвалася!»

И дивизион двигался. А вместе с ним шел на запад солдат Иван Бороздин. В начале февраля дивизион находился в Славянском районе Донецкой области близ деревни Семеновка. Противник оказывал активное сопротивление. Подразделение несло потери в личном составе и технике, а вскоре при отходе от деревни попало в окружение. Для выяснения обстановки была выслана разведгруппа, но ее пути отхода были заблокированы немцами. В результате боя с противником группа была рассеяна.

 Восемнадцать дней Иван скитался по лесу, не мог найти выхода ни к дивизиону, ни к партизанам. Всюду были немцы, везде была слышна их лающая речь. Немцы прочесывали лес. К ночи восемнадцатого дня голодный, промокший солдат в просветы между деревьями увидел деревеньку. Он вышел из леса и, крадучись, пошел по балочке, которая заканчивалась ложбинкой. На исходе ее Иван увидел хатенку с белеными стенами и голубыми ставнями. Чутко прислушиваясь, путник направился к ней. Вокруг царила тишина, и Иван отважился постучать негромко кончиками пальцев в окошко. Через некоторое время бесшумно отворилась дверь, и на расписное крыльцо вышла молодая, опрятно одетая женщина. Она приветливо улыбнулась изможденному солдату в истрепанной форме, а тот и не заметил, что за внешним дружелюбием женщины таится что-то недоброе.

– Скажи, хозяюшка, немцы есть в деревне?

– Есть, да они далёко, на энтом краю. Ты проходь, не стой на пороге.

Войдя в хату, Иван почувствовал давно забытый запах человеческого жилья: пахло хлебом, степными травами, маслом из лампадки, горевшей в Красном углу. С печки на солдата испуганно смотрел мальчишка лет семи-восьми.

– Это Митюнька, сынок мой, – ласково произнесла женщина, – Поздоровайся с дядей, Митюнь, – обратилась она к сыну и слегка взъерошила его русые волосы.

– Здравствуйте, – прошептал парнишка.

– Ты, солдат, разувайся, – деловито продолжила говорить хозяйка, – сымай одежу, Митюня тебе поможет ее развесить на просушку, да полезай к ему на печь грейся.

Иван разулся, с трудом снял с себя верхнюю одежду, вместе с Митюнькой развесил ее на шестке, потом расположился на печке. Казалось, что все складывается вполне благополучно, но гнетущее предчувствие не покидало Ивана. Слишком приветлива была хозяйка, и слишком напряжен был мальчонка. И при всем этом оба они избегали прямо смотреть на гостя, только иногда искоса взглядывали.

В комнату вошла хозяйка. Набросила на голову платок и, суетливо застегивая пуговицы пальто, сказала Ивану.

– Ты покуда отдохни трошки, а я тем моментом сбегаю к соседке за кислым молочком.

Женщина уже открыла дверь, но ее остановил оклик сына:

– Маманька, погоди!

– Чего стряслось, Митюшка?

Мальчик подбежал к матери, крепко обнял ее.

– Да что с тобой, сынок, не на всю же жизню расстаемся, – успокаивающе проговорила мать, гладя сына по голове, – Я скоро вернусь. Побудь пока с дядей. Да ты чего дрожишь так? Не захворал ли часом?

– Не. Я здоровый, – Митя отрицательно помахал головой, – Не хочу только, чтобы ты уходила. Останься, маманька, не уходи никуда

Мальчик прижался всем телом к матери и шептал как заклинание:

– Не уходи, не уходи, не уходи…

Женщина поцеловала сына в макушку, с трудом разжала его руки и пошла к выходу. Она открыла дверь и, стоя в черном проеме, улыбнулась Митюшке.

– Я скоро, сынок, живой ногой туда и обратно.

Иван услышал стук закрывающейся двери. Через некоторое время в комнату вошел Митя. Солдата поразила произошедшая в нем перемена. Мальчик опустил голову, ссутулился и как-то весь съежился. «Что он так прижух? – подумал Иван, – видать, чтой-то здесь не так». Митя, не глядя на гостя, долго смотрел в окно, потом негромко сказал:

– Дядя, уходи, маманька не к соседке ушла, а за немцами.

Иван соскочил с печи, стал спешно одеваться. Непросохшая одежда прилипала к телу, с трудом натягивалась

– Тебе есть куда уйтить, Митюнь?

– Тетя тут рядом живет. А что?

– Как немцы и мать войдут, беги с хаты. Через окно хотя б.

Впервые за вечер мальчик посмотрел в глаза солдату.

«Да милое ты мое дитё, – глядя в наполняющиеся слезами детские глаза, подумал Иван, – понял, сердешный, что не увидить больше мамку. Хучь она и гада, но ему-то самая родная. Как же ж тяжко табе, чадунюшка[10] мой жалкенький[11]».

– Убивать их будешь? – почти шепотом спросил Митя.

А Иван ничего не смог ответить. Да и как можно было сказать ребенку, что мать его скоро погибнет. Митя все понял без слов. Он взял с комода коробку, открыл и снова закрыл ее. В коробке были фотографии. Прижимая к себе сокровище, мальчик вышел, вернулся уже одетым в кроличью шапку, шубейку и валенки.

Иван вышел из хаты, обошел ее, занял место у окна, откуда ему были бы видны входящие.

Вскоре в хату вошла хозяйка. За нею – несколько эсэсовцев. Убедившись, что Митя выбежал на улицу, Иван разбил окно и бросил в него последнюю РГДшку.[12] Грохот взрыва заставил солдата втянуть голову в плечи, но сильнее взрыва его оглушил пронзительный детский крик:

– Маманька, прости-и-и-и-и-и-и!

Оглянувшись, Иван в отсветах пожара увидел Митю, прижимавшего к груди коробку с фотографиями. Вскоре вдалеке послышалось стрекотание мотоциклетных моторов. Митя исчез в темноте, а Иван решил укрыться в прикладке сена[13], уходить в ложбинку пока было опасно. Несколько часов немцы прочесывали окрестности, но, на счастье солдата, они не догадались обыскать прикладок. Когда установилась тишина, Иван покинул убежище и вернулся в лес, в ту же ложбинку. Проситься на ночлег в другой дом он не захотел.

«Нехай что будеть, то и будеть. Не пойду уже никуда. Кто его знаеть, на кого попаду. Не хочу более никого сиротить. Вон как погано с Митюнькой поступил. Дитё меня спас, а я его матерю убил, отблагодарил называется. Что Бог дасть, то и будеть, в деревню не пойду. Мало немцы сирот понаделали, не хватало ишшо, чтобы из-за мене детишки слезьми кричали[14]».

Утомленный тяжкими думами солдат заснул. Проснулся он утром от хруста веток.

«Ну, вот и все. Отвоевалси, – подумал Иван, – нашли-таки, гады». Он повернулся на живот и осторожно подполз к кустам, росшим на крае ложбины. «Тьфу ты! Баба! От ить до чаво фрицы довяли – баб уже пужаюсь. А чаво ей тут запонадобилось? Чавой-то ишшеть… Хворост сбираить…»

Женщина приближалась к Ивану. И, наконец, увидела его. Прежде чем подойти ближе, она посмотрела по сторонам. Не выпуская вязанку хвороста из рук, женщина спустилась в ложбинку.

– Солдат, ты как тут очутился? Бой-то давно уж был.

– От своих отбилси. Не помню, сколько дней по лесу скитаюсь.

– Как же ж тебя немцы не обнаружили?

– Ды-к кто зни…

– Видать, кто-то дюже за тебя молится. А у нас вчера Аниську взорвали, пацаненок ее невесть куда пропал. Вот немчуры-то набежало! Ишшут, кто это сотворил. И в логу этом они были. Знать, разминулся ты с ими. Ты вот что, солдат. Переднюй уж тут, а как будеть вечереть, придеть связной, придумаем, что с тобой делать. На вот хлебца пожуй, да не доразу весь ешь, а по чуть.

Женщина вынула из-за телогрейки завернутую в тряпицу краюшку хлеба, подал Ивану и стала подниматься из ложбинки. На верху подъема она опять посмотрела по сторонам и скрылась из виду. Солдат опять остался один. «Ушла. Небось и энта немцев приведеть. Ишь, хлеба оставила. Либо прикормила, чтоб не сбёг? Ну да ладно. Подъем трошки. Помирать, так сытым».

Долгим был этот день. Каждый шорох, треск сучьев заставлял Ивана затаиваться и напряжённо вглядываться в направлении звука. Дурные предчувствия солдата все же не оправдались. Вечером, действительно, пришел связной от партизан.

 В партизанском отряде Ивана накормили, обогрели. Три дня солдат отлеживался, восстанавливал силы. Партизаны же тем временем проверяли достоверность сообщенных Иваном сведений. Выяснилось, что, согласно оперсводке штаба 115 отдельного гвардейского минометного дивизиона (с которым сотрудничали партизаны) шестого февраля пропала без вести группа бойцов, в составе которой был и старший сержант Бороздин.

А Иван, желая как-то отблагодарить Митю за свое спасение, решил обелить перед партизанами его мать. Он рассказал им, что якобы немцы сами пришли в дом в отсутствие хозяйки, а та, вернувшись домой, ценой собственной жизни задержала их, чтобы дать возможность Ивану бросить в окно гранату.

«Нехай это и брехня, – думал Иван, – а все одно правды никто не узнаить. Зато Митьку за матерю клевать не стануть».

На четвертый день пребывания Бороздина в отряде партизаны связались с деревенским старостой, который только прикрывался этой должностью, а на самом деле сотрудничал с отрядом. Вместе с ним они придумали, как вывести  Ивана за линию фронта.

Вечером к Ивану с каким-то свертком подошел связной отряда.

– Вот табе, Иван, одежа. Переодевайся и пойдем.

– Да тут жа все бабское! – воскликнул изумленно Иван, развернув сверток.

– Так будет лучше. Ты худенький, за бабу издаля сойдешь. А тем более, когда поброешся.

– Ну так, значить так. Хучь во что оденусь, лишь бы скорей к своим возвернуться.

 Как только стемнело, Иван в сопровождении связного двинулся в путь. До линии фронта дошли благополучно (связной знал безопасный маршрут), пересекли полосу отчуждения, и тут случилась неприятность. На оклик часового «Стой! Кто идет?» Иван ответил паролем. Тот оказался неверным. У солдата моментально пересохло в горле.

– Ну и что теперя? – шепотом спросил он спутника, – Как доказать, что я свой?

– Пойдем, видать, обратно. Попробуем выяснить, в чем дело. Могет быть пароль сменился, или ишшо что. Погодим, когда связной от них придет. Не жить же табе на нейтралке.

 Иван задумался. Свобода так близка, несколько шагов, да вот не пройти их никак. А позади – враг. Нет, солдат не искал безопасного места. На войне его нет. Смерть могла настигнуть и в партизанском отряде, и в регулярной армии. Разница в том, что если придется погибнуть, то лучше среди своих товарищей. По крайней мере, родные узнают, где похоронен солдат. Хуже нет – пропасть без вести.

– Нет, браток, не возвернуся я к вам, – решительно сказал Иван, снимая с головы белый платок, – пойду с белым флагом. Лишь бы линию фронта перейтить. А там видно будеть. Небось, разберутся.

– Удачи тебе, солдат.

***

За время отсутствия Ивана Бороздина произошла передислокация войск. 115 гв. оминдн был переведен в резерв фронта для восстановления. Место дивизиона заняла другая военная часть, в расположение которой вышел Иван. Опять проверки, выяснения, подтверждения… наконец, солдат добрался до своего дивизиона. Здесь Иван Бороздин узнал, что командование, посчитав его пропавшим без вести, отправило его семье «похоронку».[15] В первый же удобный момент, солдат поспешил написать письмо домой. Долго горевать семье Бороздиных не пришлось. Вслед за казенным письмом Ксения получила долгожданный треугольник.[16]

 После освобождения Семеновки Иван Бороздин смог вырваться в деревню на короткий срок, чтобы попытаться найти своего Митю. Как оказалось, парнишка долгое время скрывался у своей тети, и до самого прихода Красной Армии никто не знал, где он находится. После отступления оккупантов, Митя вышел из своего укрытия, но так и остался жить у тети.

Солдат нашел своего маленького спасителя.

– Здравствуй, Митюнька. Вот и довелось нам ишшо раз встренуться.

– Здравствуй, дядя Иван.

– Ты прости меня за маманьку, сынок, – глядя в землю и сжимая ремень висевшего за спиной вещмешка, сказал Иван.

– Да что ты, – тихо ответил парнишка, вздохнул и продолжил, – Нешто я не понимаю… война…

– Жизнью я табе обязан, да вот отблагодарить нечем, – Иван достал из кармана серебряный портсигар и протянул Мите, – возьми, пожалуйста, трофейный. Его немцы у кого-то из наших взяли. Хочешь, на память оставь, а нет, так сменяете на что.

– Спасибо, дядя Иван. Да ишшо за то спасибо, что за маманьку мою партизанам хорошо сказал. Нехай она хучь после смерти героем стала, да меня фашистенком дражнить перестали.

Пожав друг другу руки, мужчины расстались, чтобы уже никогда не встретиться, но память о своем маленьком спасителе Иван Иванович Бороздин пронес через всю жизнь.

***

115 гвардейский отдельный минометный дивизион в течение марта-апреля 1943 года восстанавливался в резерве фронта. В августе 1943 года началась Донбасская наступательная операция, в ходе которой за сорок дней был освобожден Донецкий каменноугольный бассейн. Участником этой операции в составе дивизиона был и Иван Иванович Бороздин. Довелось ему освобождать город Мелитополь в сентябре 1943 года (мелитопольская наступательная операция).[17] Дивизион Ивана Ивановича к тому времени был переведен в 11-й танковый корпус.

Фронт катился на запад, и все дальше и дальше уходил от родных мест гвардии старший сержант Бороздин.

***

Июль 1944 года. Ковельский район. Полным ходом идет Белорусская наступательная операция «Багратион».[18] 8 июля старший сержант Бороздин получил задание «выбрать выжидательную позицию в районе севернее м. Миляновичи». Прибыв в указанный квадрат, Иван Иванович провел тщательный осмотр места, где предположительно должен был дислоцироваться дивизион. После некоторых размышлений и «примерок» старший сержант остановил свой выбор на возвышенности, вершина и склоны которой идеально подходили для устройства аппарелей.[19]

«Вот на этом бугорку и поставим «Катюши», – размышлял Иван Иванович, – трошки подровняю, и будеть самое то».

Он уже хотел срыть саперной лопаткой неровности, когда заметил, что они расположены в определенном порядке.

«Мины! Что ж делать-то? Бечь к своим – времени много потеряем… Была не была, сам попробую. Видал же, как оно делается. Ну, Господи, благослови…».

С величайшей осторожностью при помощи ножа Иван Иванович стал обследовать холмики. Через несколько часов напряженной работы, он извлек из будущих аппарелей шесть мин. Задача командования была выполнена. Колонна М-13 была готова выдвинуться на подготовленные позиции, но в последний момент маршрут следования был изменен. «Катюшам» предстояло идти по непроверенной дороге. Старший сержант Бороздин не стал рисковать машинами и, как следует из наградного листа, «при движении колонны на НП… прежде чем пропустить машины, просмотрел дорогу, где…извлек несколько мин».

9 июля после неудачного наступления советских войск немцы начали контратаку. Для оказания помощи нашим танкистам Иван Иванович должен был «провести машины на опорный пункт». Поставленная задача казалась невыполнимой, так как наступление пехоты противника на позиции 11 танкового корпуса шло при поддержке танковой дивизии «Викинг» и сопровождалось интенсивным артиллерийско-минометным огнем. Лавируя между воронками, уклоняясь от взрывов, на полной скорости гнал колонну «Катюш» гвардии старший сержант и «привел машины раньше срока, чем было обеспечено быстрое производство залпа и вовремя отбита контратака противника в районе деревни Парыдубы Ковельского района».

 23 июля 19434 г. гвардии старший сержант Бороздин Иван Иванович за доблесть и мужество, проявленные в ходе операции «Багратион» был награжден орденом «Красная звезда».

Дорогами войны прошел Иван Иванович пол-Европы. Освобождал города Варшаву, Радом, Гнезно, форсировал Вислу, за что был награжден благодарностями Верховного Главнокомандующего, орденом Отечественной войны I степени, медалями «За освобождение Варшавы», «За взятие Берлина», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг». Войну старший сержант окончил в Берлине, куда въехал на одном из танков 11 танкового корпуса. Дважды был ранен Иван Иванович: в голову и в позвоночник, но неизменно возвращался в свой дивизион.

25 сентября 1945 года на основании указа Президиума Верховного Совета СССР Иван Иванович Бороздин был демобилизован «как родившийся в 1915 году». Вернувшись в Третенский, он работал в колхозе разнорабочим, затем парторгом. В 1946 году у Бороздиных родился сын Алексей. В этом же году они переехали в хутор Мельняковский Вешенского района. Хутор входил в состав колхоза имени Сталина, позже  в состав совхоза «Дударевский». Иван Иванович получил должность заведующего молочно-товарной фермой, а также он был парторгом бригады.

 В 1969 году по направлению руководства Иван Иванович прошел обучение по специальности осеменатор. После овладения новой профессией он перешел на работу в МТФ в хуторе Лосевском, где на 47 гектарах паслись многочисленные стада крупного рогатого скота.

  В 1977 году сын Федор предложил Ивану Ивановичу и Ксении Ивановне переехать в станицу  Шумилинскую, где сам жил с 1961 года. Не хотели Бороздины покидать свой дом, построенный собственными руками, поэтому переехали к сыну вместе с домом. Здесь Иван Иванович прожил девять лет, окончив свой земной путь 17 июля 1986 г.

***

15 мая 1943 года. Полдень. На стойле у водопоя отдыхает насытившийся за полдня совхозный гурт,[20] нежится под ласковым солнцем. Раскинувшаяся вокруг донская степь зеленеет первой травкой, благоухает ароматами ландышей и цветущего терновника. В небесной выси парит пара степных орлов. Птицы будто танцуют в воздухе: то отдаляются друг от друга, то сближаются, выделывая замысловатые пируэты. Неподалеку от гурта, в тени куста боярышника, расположились на привале гуртовщики. Рядом, пофыркивая и звякая удилами, пасутся их стреноженные лошади. Картина настолько мирная, что поневоле можно забыть о войне, которая все еще гремит, все еще уносит тысячи жизней. И война все-таки напомнила о себе. На стойло прискакал дежурный из сельсовета. Он спешился и подошел к гуртовщикам.

– Здорово живетя, пастухи, – прозвучало тихое приветствие.

– Слава богу, – вразнобой ответили гуртовщики, – За какой нуждой приперси, либо скучилси?[21]

– Да тут, ребяты-девчаты, такое дело…, – замялся посланец.

Гуртовщики неспешно поднялись, подошли к нему, встревоженно-вопрошающе переглядываясь друг с другом.

– Ну?                                                                                          

– Вы не браните мене дюже…, – парень, не глядя на подошедших, теребил тесемки заношенной папки, которую вытащил из чересседельной сумки.

– Да хорош уже яишную скорлупу перебирать! Говори путем, че стряслось. За че это мы тебе бранить должны?

А посланец все не решался продолжить говорить. Он смотрел по сторонам, сбивал кепкой пыль с брюк, как будто старался оттянуть неприятный момент.

– Ты долго ишшо молчать собираешси? – в голосе говорившего звучало плохо сдерживаемое раздражение.

Сельсоветский дежурный обратился к Антонине.

– Повестка тебе, Тоня, пришла. На фронт призывають. Вот, получи и распишись.

Он протянул девушке мобилизационное предписание и бланк. Та отрешенно взяла бумаги, расписалась в получении предписания. «Мама моя, мама, как же ты теперя одна с малыми детями останешси» – это была первая ее мысль.

– Тонь, директор тебе домой отпустил. Там, вещи собрать, со своими побыть напоследях, – несмело потянул Антонину за рукав парень, видя, что та не трогается с места.

– Поехали! – сбросив с себя оцепенение, решительно сказала девушка. Она растреножила коня. Едва коснувшись носком сапога стремени, взлетела в седло и галопом поскакала в хутор. Антонина не видела дороги, не слышала и зова «сельсоветчика»: «Тонь, погодь трошки, я за тобой не угонюся!» Целиком полагаясь на чутье своего скакуна, девушка погрузилась в свои мысли. А они сменяли друг друга с лихорадочной быстротой. Антонина то плакала от жалости к матери, от предстоящей разлуки с родными местами, семьей, лошадьми; то, преисполненная злой решимости мысленно обращалась к врагам: «Сволочи, падлюки, не будеть вам от мене пощады. Ежли дадуть шашку, в капусту порублю всех к энтой матери!» Эти мысли сменялись размышлениями о том, на какой фронт, в какой род войск она попадет. Конечно, предпочтения девушки были на стороне кавалерии.

Вот и совхозный ток.[22] Здесь мать Антонины, Анастасия Ивановна, вместе с другими рабочими подготавливала семена к яровому севу.

– Ивановна, глянь, Антонина твоя лятить. Чегой-то, видать, случилось, – отвлек Анастасию Ивановну оклик одной из работниц.

Та выпрямилась, посмотрела в сторону ворот тока, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба, да так и осталась стоять с зерновой лопатой в другой руке. В тревожном ожидании Анастасия Ивановна смотрела на приближающуюся дочь. А та соскочила с коня, привычным движением перекинула уздечку на седло и, опустив голову, шла к матери.

– Мама… Мамочка! – Только и смогла сказать Антонина.

Столько безысходной тоски было в голосе дочери, что у матери до боли сжалось сердце и заныло в солнечном сплетении.

– Отец?

Антонина отрицательно помотала головой, и по её запыленному лицу потекли слезы, пересекая полосы, оставленные их предшественниками, пролитыми во время скачки по степи.

– На войну мене забирають… Вот отпустили собраться.

Мать прижала руку к лицу, прикрыв ею рот, другой рукой притянула к себе дочь.

– Ой…ой… ой…, – простонала она, горестно покачиваясь, потом посмотрела на подруг. – Девки… бабы…, – и замялась.

– Да чаво уж там, Ивановна. Иди, побудь с дитем. Нешто мы не понимаем, – прозвучали голоса.

***

По безлюдной хуторской улице шли две женщины: мать и дочь. Шли молча, каждая думала о своем. «Хозяин не пишеть уж пошти год, а тут и дитё родное в энто же пекло идеть. Кто зни, как оно там обернется…» – размышляла Анастасия Ивановна. А Антонина по-прежнему терзала себя мыслями о том, что оставляет мать без поддержки. За женщинами понуро брела оседланная лошадь, будто предчувствуя разлуку со своей наездницей.

***

Не привыкшая «на людях» проявлять эмоции, Анастасия Ивановна дала волю чувствам лишь, когда вошла в дом.

– Не бабское энто дело война, – ворчала она, бесцельно ходя по комнате, переставляя посуду на столе, – слыханное ли дело, девкам наравне с солдатами воевать. Какой там с тебе прок будеть: по полю бегать да винтовкой махать?

– Мамочка, сычас время такое. Все воюють, женщины тожеть: врачи, телефонистки, зенитчицы, – робко отвечала Антонина, стараясь успокоить мать.

– Все одно, не дело энто. Бабья забота с войны свового солдата ждать. А ежли яво нет, то трудом своим войску пособлять.

– Да не рви ты мне душу, маманя, – взмолилась дочь, – У мене и так сердце кровью обливается: дюже уж жалко тебя с детями одну оставлять. Да ить немцы что творять, сама слыхала за Мигулинский район. Они ж ни старых, ни малых не щадять.  Раз Родина призвала, надо идтить. Под твоей юбкой хорониться не стану.

– Да видать, и табе не миновать солдатской доли. Да и то рассудить, ежли один схоронится, другой… Ты, Тонюшка, не серчай дюже. Оно у любой матери душа за дитем болить.

– Мамочка, давай не будем с тобой спорить перед разлукой. Ноне вечер, да завтрева день, вот и все что у нас времени осталось.

Антонина, как маленькая девочка прильнула к матери, а та гладила ее по черным растрепанным волосам, орошая их горючими слезами.

– И то верно, дочунюшка, криком дело не поправишь, – согласилась мать, – Ты уж прости меня, моя хорошанушка. Дюже ж тяжко на душе стало, вот и наговорила.

– Все будет хорошо, мама. Могеть быть, я там и папу разыщу. Вон, дядя Ваня тоже долго не писал, дажеть извещение пришло, а потом объявилси. Я вернусь.

– Ну, будя, Тонюшка. Сбираться надоть. Харчишков табе на дорогу собрать, до из одежи чаво.

Сборы прошли относительно спокойно. Да и незачем было тратить на эмоции драгоценное время. Анастасия Ивановна понимала, что в трудный для родины момент, негоже оставаться в стороне. Понимала умом, но вот материнское сердце протестовало. Однако, чтобы не терзать свою дочь переживаниями, мать смогла взять себя в руки. А еще по казачьему поверью перед проводом воина на фронт нельзя было плакать, это сулило ему скорую смерть.

Достаток в многодетной семье Поздняковых был невелик, но, чтобы дочь не выглядела хуже других, Анастасия Ивановна сшила ей юбку из темной в мелкий цветочек ткани, отдала свою нарядную кофту «на выход»,  и на случай прохладной погоды – жакет. В котомку Антонина положила приготовленные матерью бурсаки,[23] сало и вареную в мундире картошку. Вот и все имущество.

От районного центра – станицы Казанской, где формировалась маршевая команда,[24]  новобранцы отправились на совхозной подводе. Возница не торопил коней. Жалея своих пассажиров, он давал им возможность проститься с родными краями. Из Казанской будущие солдаты выехали уже на «полуторках», ведь путь предстоял неблизкий – в город Каменск-Шахтинский. Мост был разбит летом 1942 года во время первого налета немецкой авиации. Обгоревшие его остатки были первой приметой войны, увиденной призывниками из дальних хуторов. На пароме машины переправились через Дон, разграничивавший Верхнедонской и Мигулинский районы и в течение полугода служивший линией фронта. Во время переправы взоры верхнедонцев были устремлены на уплывающий левый берег. Кто знает, доведется ли вернуться обратно? Каждый старался запечатлеть в памяти родные пейзажи. В Мигулинском районе повсюду были видны страшные последствия оккупации: сожженные, разрушенные дома, сгоревшая советская и немецкая военная техника, воронки от взрывов, почти пустынные улицы. При виде этой удручающей картины ненависть к врагу постепенно заглушила в сердцах новобранцев тоску по дому.

***

К полудню 17 мая машины с верхнедонскими призывниками прибыли на военно-пересыльный пункт Каменска. Прозвучала команда «Приступить к выгрузке». Тоска по дому с новой силой накатила на Анастасию. Ведь эта «полуторка» – последнее, что связывало ее с Николаевским, с Казанкой, в глубине протекторов ее колес, наверное, еще сохранилась родная земля. А вот между досок кузова застряла сухая травинка. Скорее всего, на этой машине возили сено с донских покосов. В последний момент перед тем, как спрыгнуть с кузова, Антонина увидела маленький камешек в углу. Украдкой она взяла его и положила в карман юбки, юбки, сшитой мамиными руками. «С Казанки камешек, или ишшо откуда-нибудь с района. Нехай у мене будеть, навроде, как я Казанку с собой взяла. Как же это я не допетрила[25] земельки с Николаевского в узалок завязать».

Несколько часов новобранцы отдыхали. Затем их, необученных, необмундированных распределили по военным частям, нуждающимся в пополнении. Антонине предстояла служба в роте связи 823 стрелкового полка 203 стрелковой дивизии, которая на тот момент вела бои на Миус-фронте. В одном строю с новичками стояли представители 203 дивизии, прибывшие за техникой и «людским составом». Рядом с Антониной оказался высокий черноволосый лейтенант-артиллерист с волнистым чубом, по-казачьи выбивающимся из-под фуражки и медалью «За отвагу» на груди. Чувствуя временами на себе взгляд офицера, Антонина с нарочитой строгостью размышляла: «Тоже мне, нашел время на девок лупиться[26]. Кобелюка, по всему видать». Но девушка обманывала сама себя. Ей на самом деле приглянулся черноволосый красавец, а взгляд его карих глаз будто окутывал чем-то мягким и теплым. Чтобы скрыть свои истинные эмоции, Антонина делала вид, что с чрезвычайным вниманием слушает выступающего.

После окончания построения маршевая часть строевым шагом отправилась на железнодорожный вокзал. Маршевики, призванные первый раз, не прошли строевую подготовку, и поэтому часто сбивались с шага. Не была исключением и Антонина. Ловя слегка насмешливые взгляды лейтенанта, она сбивалась еще чаще, старалась сосредоточиться на счете, но все было напрасно.

– Не сбивайся, – услышала Антонина. Несмотря на то, что слова эти были произнесены ласковым бархатистым голосом, на то, что возле виска девушка ощутила дыхание, склонившегося к ней лейтенанта, она так сурово взглянула на говорившего, что тот сразу перестал улыбаться. До самого вокзала шли молча. А там уже под парами стоял поезд. Прибывшие из сельской местности новобранцы совсем смешали шаг, ведь они впервые увидели железную дорогу, поезд и паровоз – эту огромную стальную махину.

Прибыв к месту назначения – на Миус-фронт, в район Саур-Могилы, Антонина потеряла из виду лейтенанта, а вскоре тяжелые военные будни почти вытеснили его образ из памяти девушки. Антонине было всего восемнадцать лет, а ей предстояло начать свой боевой путь с одной из самых кровопролитных битв, сравнимой по кровопролитности и плотности огня со Сталинградской и Курской битвами. Наспех пройдя обучение по специальности, Антонина получила распределение на ЦТС[27] полка. Каждый день, а бывало, что и несколько раз в сутки происходили обрывы связи. Связистка покидала блиндаж и ползла по выжженной, залитой кровью степи в поисках места повреждения телефонного провода. Восстановит связь, и – обратно. А над головой свистят пули, воют мины, оглушительно грохочут взрывы, и, как огромные черные кусты поднимается к небу вздыбленная земля. А защититься-то и нечем, даже каски нет. Заслышав вой снарядов, Антонина могла только вжаться в землю и закрыть голову руками. Порой животный дикий страх охватывал девушку, но она всегда четко выполняла поставленные перед ней задачи.

Третий день Миусской наступательной операции[28] навсегда остался в памяти Антонины Поздняковой. Произошёл очередной обрыв связи. Едва юная связистка покинула блиндаж, где располагалась ЦТС, налетели немецкие бомбардировщики. Бомбы ложились так плотно, что одна из них обрушила окоп, где в тот момент была Антонина. Девушку полностью засыпало землей.

– Тоську завалило! – раздался крик.

– Надо откопать, пока не задохнулась, может быть, живая еще.

Находящиеся поблизости солдаты бросились на выручку Антонине. Когда ее откопали, оказалось, что та получила контузию и касательное ранение в голову, а под ней лежали два убитых бойца. Видно, помог Антонине камешек с родной земли, который она успела сжать в кармане. Сгоряча она вскочила и даже, не отряхнувшись, бросилась в блиндаж к ЦТС. Связистка исправила все повреждения станции и, находясь в шоковом состоянии, забыла об осторожности: не поползла, а побежала вдоль провода в поисках разрыва. Антонина удалилась от окопа на порядочное расстояние и только соединила обрывки провода, как вдруг в небе появился немецкий разведывательный самолет «Фокке-Вульф» Fw 189 Uhu, из-за своей характерной конструкции получивший в советских войсках название «рама». По позициям 923 полка был передан приказ «Огня не открывать», чтобы не обнаружить свои позиции.

От полученной контузии у Антонины звенело в ушах, поэтому, она не слышала рева мотора подлетающего самолета и увидела «раму» только в тот момент, когда над степью пронеслась крылатая тень. Девушка легла на землю, прикрыв голову руками, в надежде на то, что немец ее не заметит. Но тщетно. Пилот «Фокке-Вульфа» зорким глазом охотника заприметил девушку в гражданской одежде. Он сделал круг и на бреющем полете устремился на нее. Антонина увидела приближающийся самолет, вскочила на ноги и побежала к своему окопу, но летчик преградил ей путь пулеметной очередью. Девушка сменила направление. Немец полетел ей навстречу, угрожая сбить крылом.

 И тут Антонина впервые увидела врага лицом к лицу. Это был типичный «ариец»: словно вытесанное топором лицо; торчащая из-под шлема рыжая челка; лишенные ресниц глубоко посаженные белесые глаза; довершала картину широкая самодовольная улыбка, больше походившая на оскал зверя. «Я этого ражего фашиста до конца своих дней не забуду», – говорила впоследствии Антонина. А пока она металась по полю, поневоле выполняя «команды» немца. Чтобы избежать столкновения с ним, падала на землю, меняла направление бега, когда у ног поднимались «фонтанчики» пыли, поднятые пулеметной очередью из самолета. Немец же, повинуясь чудовищному инстинкту охотника то «отпускал» девушку, то вновь настигал.

Антонине казалось, что эти жестокие «кошки-мышки» никогда не кончатся. Нестерпимо болела голова, звон в ушах мешал сосредоточиться, саднили сбитые колени и ладони. Девушка была настолько измучена, что даже на крик не было сил, и лишь из ее широко раскрытых глаз текли слезы, смешиваясь с кровью и пылью. Не раз, упав на землю, Антонина решала больше не подниматься, мол, будь, что будет. Но, подстегиваемая страхом, она поднималась и бежала. Бежала, спасаясь от «черной птицы». Неизвестно, как долго забавлялся бы фашист-охотник своей игрой, ели бы Антонина не оказалась поблизости от позиций огневого взвода «сорокапяток»[29]  и не услышала звучащий как сквозь вату голос. Кто-то звал ее по имени.

***

– Товарищ лейтенант, там немец нашу Тоську по полю гоняет, –прерывающимся то ли от быстрого бега, то ли от волнения голосом сообщил командиру огневого взвода прибежавший на НП[30] солдат в камуфлирующем комбинезоне.

– Какую Тоську? – удивленно поднял брови черноволосый лейтенант с медалью «За отвагу» на груди, – и как ты тут оказался? Я же вас в «секрет» выслал. Где остальные?

Он поднес к глазам бинокль и покрутил настройку фокуса.

– Да Тоську с коммутатора. Она связь наладила, а тут «рама». Ребята там все, а меня прислали, спросить, что делать. Ведь загоняет фриц девку.

Лейтенант при сильном приближении смог рассмотреть, что по полю действительно мечется девушка в попытках уйти от преследовавшего ее самолета.

– Надо.., – задумчиво он произнес, – сбить его нам нечем…, не из пушки же шарахнуть.

Некоторое время на НП царило молчание. Наконец, лейтенант прервал наблюдение, оставив бинокль висеть на шее, он вытер о галифе вспотевшие ладони.

– Вот что, Михаил, я надумал. Огонь батареи ты корректировал?  Корректировал. Сейчас попробуем девчонку скорректировать, – передав бинокль корректировщику, командир продолжил, – Сейчас она недалеко от наших позиций. Будем ее к нам направлять. Сделаем так. Я буду за самолетом следить, чтобы он нас врасплох не застал, как он к нам хвостом развернется, дам тебе знать. А ты будешь Тоське кричать, куда ей надо бежать. Да смотри глаз от нее не отрывай.

С этими словами лейтенант накинул на себя плащ-палатку и вышел из блиндажа, за ним – корректировщик.

***

Самолет пронесся над Антониной, вынудив ее упасть на землю. Когда он начал удаляться для разворота на очередной заход, девушка услышала, что кто-то зовет ее по имени. Она приподняла голову, попыталась определить, откуда идет голос.

– Не вертись. Слушай меня. Вставай и беги. Влево.

Антонина побежала. «Рама» приближалась опять. Повинуясь голосу, девушка резко свернула в сторону. Летчик не смог прицелиться, самолет пролетел мимо.

– Беги, Тоська.

 Пробежав несколько метров, Антонина почувствовала, как земля ушла из-под ног, чьи-то крепкие руки схватили ее. Собрав последние силы, девушка попыталась вырваться.

– Тихо, тихо, свои, – успокаивающе прозвучал смутно знакомый голос.

Над головой Антонины зашуршала, укрывая ее, плащ-палатка. А когда стих звук мотора «Фокке-Вульфа», те же руки повлекли ее по ходу сообщения к блиндажу. Там Антонина устало прислонилась спиной к бревенчатой стене и, закрыв лицо руками заплакала.

Лейтенант направился к снарядному ящику, заменявшему стол, за флягой с водой, чтобы напоить гостью, но услышал за спиной тихий и какой-то детский плач. Он обернулся  и увидел, что плачет спасенная девушка, и она уже сидит на корточках, уткнув лицо в колени, а по плечам и спине рассыпались растрепанные черные волосы. Забыв о фляге, лейтенант подбежал к «нашей Тоське».

– Все позади, Тося, – проговорил он, поднимая девушку на ноги, – не плачь. И немец уже улетел.

Девушка подняла заплаканное лицо, посмотрела на лейтенанта…

– Казачка!!! Это ты!?! – изумился тот, – вот, где довелось встретиться. Так тебя, выходит, Тося зовут? А я – Костя, Константин Шипиков.

Антонина, вытирая слезы и изредка всхлипывая, всмотрелась в лицо лейтенанта. Робкая улыбка тронула искусанные губы девушки, она узнала «соседа» по строю

– Антонина. Позднякова.

***

Константин Яковлевич Шипиков родился 30 декабря 1920 года в деревне Глубокой Краснинского района Смоленской области. Он был третьим сыном в семье. В октябре 1940 года Константина призвали на срочную службу, которую он проходил в Московском военном округе. В том же году его родители переехали в Москву поближе к сыну.

Еще не прошел срок службы Константина, как началась Великая Отечественная война. 13 декабря, во время контрнаступления РККА в ходе битвы за Москву, в бою под Можайском Константин получил осколочное ранение средней тяжести. После лечения в госпитале, в феврале 1942 года, старшина Шипиков прибыл на Керченский полуостров, где был зачислен в состав 302 дивизии на должность командира орудия 231 отдельного истребительного противотанкового дивизиона. Дивизия несла потери и к 20 мая ее остатки были эвакуированы на Тамань.

В июле 1942 года дивизия обороняла рубеж Батайск – Кулешовка – Азов – Кагальник. Потом началась череда отступлений и передислокаций: п.Зимовники, х.Морозов, ст.Константиновская…

1 августа 302 стрелковая дивизия вошла в состав Сталинградского фронта. Дивизион старшины Шипикова занял позиции на подступах к железнодорожной станции Котельниково. Здесь части 302 дивизии нанесли существенный урон противнику, но и потери дивизии были велики. Котельниково пришлось оставить.

12 декабря 1942 года началась наступательная операция немецко-фашистских войск «Винтергевитер».[31] Удар врага был неожиданным, так как предполагался на другом участке. Противнику удалось прорвать оборону 302 дивизии у полустанка Курмоярский. К концу дня немецкая 23 танковая дивизия  вышла в район севернее села Небыково. Здесь, в низине, сдерживал натиск врага дивизион старшины Шипикова. Противник вел настолько интенсивный огонь, что вскоре большая часть орудий была разбита, а в расчетах уцелевших оставалось в живых один-два человека. Но дивизион сражался до последнего снаряда, до последнего патрона. В расчете орудия, которым командовал старшина Шипиков, осталось два человека. Подтащив близко к пушке ящик со снарядами, бойцы выполняли работу целого расчета. Пока наводчик наводил орудие, командир заряжал его, давал команду «Огонь!» и брал следующий снаряд. Еще выстрел, еще… и вот в зоне видимости уже пылают три немецких танка.

 Выжившие в этом бою получили различные правительственные награды. Приказом по 302 стрелковой дивизии от 14 января 1943 года старшина Шипиков был награжден медалью «За отвагу», а летом – медалью «За оборону Сталинграда».

Операция «Винтергевиттер» продолжалась до 23 декабря. На рассвете 24 декабря 6 танковая дивизия начала отступление в направлении Морозовского. В этот же день части Сталинградского фронта перешли в наступление.

В составе 302 стрелковой дивизии Константин Шипиков участвовал в Ростовской наступательной операции,[32] в ходе которой части дивизии в составе 51 армии Южного фронта освободили поселок  Зимовники Ростовской области. После тяжелых боев у реки Маныч в течении января-марта 1943 года 302 дивизия приводит себя в порядок, пополняется людьми и вооружением. 7 января она введена в боевые действия на Миус-фронте.

В середине мая Константин Шипиков, уже лейтенант и командир огневого взвода, прибыл в Каменск-Шахтинский за пополнением. На построении перед отправкой он не мог оторвать глаз от статной черноволосой девушки.

– Слышь, откуда пополнение прибыло, не знаешь часом? – шепотом спросил он у стоящего рядом сослуживца.

– Да по слухам, вроде, с Верхнего Дона, – ответил тот и, проследив за взглядом Константина, с улыбкой в голосе спросил, – Что это ты так заинтересовался? Либо казачка какая приглянулась?

– Да нет. С чего это ты взял, – стараясь казаться равнодушным, сказал Константин.

Однако это показное равнодушие тяжело давалось ему. Больно уж хороша была казачка. Когда маршевая часть двинулась на вокзал, Константин решил попробовать завязать разговор. С чего начать он, неожиданно для себя оробев, не знал. Единственное, до чего додумался лейтенант, это шепнуть на ухо девушке: «Не сбивайся!». Но она ответила ему таким гневным взглядом, что Константин сразу понял – не с того начал. Пока он размышлял о дальнейшей стратегии, часть подошла к вокзалу, началась погрузка.

Миус-фронт не давал лишних минут на романтические воздыхания. Но все же не мог Константин забыть казачку. Нет-нет, да и всплывал в памяти ее образ, ее строгий взгляд. Дни шли один за одним: в дыму, в огне, в крови. Константину вскоре стало казаться, что он больше никогда не увидит юную казачку, и мало-помалу он начал с этим смиряться…

Нельзя одним словом описать чувства, нахлынувшие на Константина, когда в испуганной, смертельно уставшей девчонке – «Тоське с коммутатора» он узнал ту, которую не смог забыть даже вопреки аду войны. Здесь была и радость встречи, и некоторая доля удивления, и жалость, и страх от того, что Антонина могла погибнуть.

***

– Пойдем, Антонина Позднякова, я тебя усажу, водички налью, – успокаивающе, как с ребенком заговорил Константин, – Выпьешь, подуспокоишься. Или чего покрепче?

Антонина отрицательно помотала головой. Константин же тем временем, слегка приобнимая, подвел ее к топчану. Девушка обессиленно села, но левой рукой все еще сжимала камешек. Заметив это, Константин не сразу понял, в чем дело.

– Да ты, никак, еще и в ногу ранена?!

Антонина вытащила из кармана и протянула на раскрытой ладони камешек.

– Это с Дона.

– Береги его. Родная земля всегда поможет, – одобрил Константин и обратился к корректировщику, в растерянности застывшему у снарядного ящика, – Мишань, не стой столбом, подай фляжку, девчонку напоить надо. Где ж твое гостеприимство?

– Теперь я тебя, моя казачка, не упущу, – ласково сказал лейтенант Антонине. Не сводя с нее глаз, он осторожно поправлял её волосы, убирая прядки с лица.

– Однако, засиделись мы, – спохватился Константин, – про дело совсем забыли. Ты, Тося, сама до ЦТС доберешься, или тебе Михайлу в провожатые дать?

– Ой, да сама дойду. Не маленькая.

Молодые люди встали с топчана, но не сразу пошли к выходу, а какое-то время стояли, смотрели друг на друга, словно старались запомнить.

– Ну, до встречи, моя казачка, – с легкой грустью сказал молодой командир, пожимая девушке руку, – До скорого свиданья.

– До скорого свиданья, – эхом повторила Антонина и направилась к выходу.

Прежде, чем покинуть блиндаж, она обернулась и помахала рукой Константину, тот ответил ей таким же взмахом и подошел к амбразуре, где была установлена стереотруба.

***

В медсанбате Антонина провела лишь несколько дней, так как по заключению врачей в долгом лечении не было необходимости. Немного оправившись от перенесенного стресса, девушка написала письмо матери: «Здравствуй, дорогая моя мамочка. Пишу тебе из Миусских степей. Здесь идут сильные бои. Любимая моя мамочка, если бы ты знала, как же тут страшно! Я работаю на коммутаторе. Нас тут несколько девушек. Несколько раз на дню обрывается телефонный провод. Нам часто приходится ползти по открытому полю, чтобы найти обрыв. А немцы по нам стреляют, да ишо из минометов и пушек по позициям бьют. Душа с телом расстается, как заслышу вой мин. Каждый день по краю хожу, смерть дражню. А недавно страшный случай произошел. Побегли мы связь восстанавливать, и вот они «Юнкерсы». Да как зачали бомбить. Мама, моя мама. Наталье, подруге моей, оторвало кисть руки. Как же она, сердешная, кричала! Кровищща из руки хлещет, Наталья от боли корчится, ореть, а у ее ног оторванная кисть лежить, и пальцы на ей шавелятся. Я побегла, и тут мене накрыло. Такая яркая вспышка была! Я упала на чтойто мягкое, а на мене сверху земля посыпалась. Потом мене откопали, говорять, что быстро откопали. Глянула я вокруг, ажник волосья на голове наежинились. Везде разорванные солдаты, руки, ногиоторватые, кровь, стон кругом. А подо мной два мертвых солдата. Кинулась я  связь восстанавливать, тольки-тольки соединила провод, а меня немец на раме (самолет такой) увидал. Да как зачал он мене, как зайца, по полю гонять. Думала я, что смерть моя пришла. Но меня артиллеристы наши спасли. Зараз я нахожусь в медсанбате. Но ты, мамочка моя родненька, дюже не пужайси. У мене легкая контузия и касательное ранение в голову. Чуть подлечуся и обратно в строй. Хорошо, что живая. С тем остаюсь твоя дочь Антонина. Поцелуй за меня Раю, Колю и Васю. Пиши мне чаще».

Закончив писать, Антонина сложила письмо треугольником и написала адрес: «Ростовская обл Верхне-Донской р-н Шумилинский мясокомбинат №23 отд Гусынка. Поздняковой 1-й Анастасии Ивановне».

Письмо не  дошло до адресата, оно, как и все фронтовые письма, попало в руки военной цензуре. Почти полностью замазанное чернилами, письмо вернулось к отправителю.

Когда Антонина вышла из лазарета, в 823 полку состоялась краткая политинформация. Одним из пунктов мероприятия было обсуждение писем бойцов Политработник, проявляя необычную для своих коллег тактичность, не называл отправителей, не цитировал писем.

– Товарищи бойцы, обратите внимание на то, что вы пишите в ваших письмах родным. Многие из вас пишут о том, где находятся, о том, как тяжело на передовой, как страшно. Возможно, в этом виноваты и мы, потому что не разъяснили, о чем можно и о чем нельзя, нежелательно писать. Ваши родные и близкие и без того волнуются и переживают за вас. Каково же им читать ваши такие письма. Дома от вас ждут хороших вестей, надеются, что у вас все относительно благополучно. А если у кого-то из ваших родных и близких проблемы со здоровьем начнутся от того, что прочитают в письме? Кому от этого легче будет? Так вот, товарищи солдаты, призываю вас беречь нервы и здоровье своих адресатов и ограничиться нейтральными или хорошими новостями.

Антонина, слушая эту речь, представила, что чувствовала бы ее мама, прочитав то письмо. Она решила вообще ничего информативного не писать, а только передавать приветы сестре, братьям, родне, о себе же писать только то, что она жива-здорова, ну и о том, какая на данный момент погода.

25 июля 1942 года на торжественном построении состоялось награждение красноармейцев и офицеров 303 дивизии «за образцовое выполнение боевых заданий Командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками и проявленные при этом доблесть и мужество.[33]

Позднякова Антонина была представлена к ордену «Красная звезда» за то, что, рискуя собой, исправляла повреждения линии, за то, что, несмотря на ранение и контузию, полученные во время бомбежки «после того, как ее откопали, она немедленно бросилась восстанавливать ЦТС и линию».[34]

Награждением руководил полковник Родионов Алексей Павлович. Каково же было его возмущение, когда после того, как он вызвал красноармейца Позднякову, из строя вышла молоденькая девчонка в темной в мелкий цветочек юбке и светлой, уже утратившей первоначальный вид, кофте.

– Это еще что за ряженые в 823 полку?!

– Товарищ полковник, разрешите доложить, – обратился к нему командир полка и, получив разрешение, продолжил, это новое пополнение, обмундирование еще не успели выдать.

– Немедленно выдать обмундирование всем ряженым во всех полках!!!

На следующий день Антонина получила обмундирование нового образца, утвержденное в январе.

– До чего ж тебе форма идет, – сказал ей при встрече Константин, – но хорошо, что ее только сейчас выдали.

– Чё ж в этом хорошего, – удивилась девушка, приподняв брови, – слыхал, вон как комдив присрамил, ряженой обозвал.

– Да тем и хорошо, что твоя юбка в цветочек с камешком в кармане жизнь твою спасла. Это ж фриц тебя за селянку принял, вот и не убил, а только покуражился.

– Мама юбку сшила, – с легкой грустью ответила Антонина, – а кофтенка эта – её, «выходная». Заслонила меня маманюшка родная от смерти. Они, ить, немцы и гражданских убивають, собаки.

Это был последний разговор Антонины и Константина перед недолгим расставанием. До конца Миусской операции им не довелось встретиться. Но тяжесть разлуки молодым людям облегчали занимаемые ими должности, которые давали возможность услышать милый сердцу голос.

С 1 по 24 августа 1943 года 302 стрелковая дивизия находилась в резерве Ставки ВГК[35] в составе 37 армии. В эти дни окрепло и расцвело зародившееся в адской круговерти войны светлое, чистое чувство.

Дислоцировавшаяся в районе Воронежа дивизия получала вооружение и пополнение. Подразделения занимались боевой подготовкой. Свободное время, которого в этих условиях было достаточно, Константин и Антонина старались проводить вместе. Часто уединялись они на берегу реки Воронеж и, сидя на поваленном стволе дерева, разговаривали… разговаривали…

– Вот пошти што и дома я. Воронеж от мене привет Дону отнесеть, – задумчиво сказала Антонина, склонив голову на плечо Константину, – видал наш Дон когда-нибудь?

– Видал, – тяжело вздохнув, ответил тот, – да только не до красот его мне было.

– Сталинград?

– Он самый. Не хочу о нем говорить. То, что там творилось никогда не забыть, но и вспоминать нет желания.

Какое-то время молодые люди сидели молча. Неяркое августовское солнце клонилось к закату, окрашивая редкие кучевые облака в розовый цвет. Из прибрежных камышей с резким хриплым криком вылетела серая цапля и, сложив длинную шею, полетела низко над рекой к ее устью.

– Чапура! Могеть, быть, в Казанку полетела.

– Кто? –  удивился Константин.

– Чапура, цапля по-вашему.

– Почему в Казанку?

– Да это я пошутила. Просто нас, казанцев, чапурами дражнють.

– В связи с чем это?

– А был такой случай. Затеялся наказной атаман в Казанку смотаться. Подъехал к Дону, а паром на казанской стороне. Ночью уж подъехал, с энтого берега его видать. Вот он и ореть паромщикам: «Гони паро-о-о-о-м!», а ему чапура из кушерей[36] отвечаить: «Кага!» Атаману послышалось «ага». Стоить, ждеть. Парома нет. Чуть постоял и опять: «Гони паро-о-о-о-м!», а чапура опять: «Кага!». Долго это он так, атаман,  с чапурой перекрикивался, а думал, что с казаками-казанцами. Наконец, лопнуло у его терпение, да как он заореть дурным голосом, да еще с матерком: «Гони паром, мать вашу так и раэтак!» Чапура испужалась, взлятела, а луна была яркая, и атаман чапуру увидал, тут он допетрил, что, чисто как глупой, с чапурой говорил. Плюнул с досады: «Тьфу ты, чапурня проклятая!» Ктой-то из мигулинцев услыхал (а казанцы с мигулинцами часто враждовали), да рассказал всем энту историю. С энтих пор казанцев чапурами дражнють.

Посмеявшись над незадачливым атаманом, Константин сказал:

– А я – смоленский. Как Василий Теркин, – и процитировал поэму А.Т.Твардовского:

– Не иной какой, не энский,

Безымянный корешок,

А действительно смоленский,

Как дразнили нас, рожок.

Не кичусь родным я краем,

Но пройди весь белый свет –

Кто в рожки тебе сыграет

Так, как наш смоленский дед?

Константин на миг умолк и с грустью продолжил:

–Деревня моя на берегу реки Свиная стоит. Небольшая речушка, по сравнению с Доном – ручеек, но самая родная. Да вот только возвращаться туда не к кому и не к чему. Родители перед войной в Москву переехали, братья, оба, на фронте погибли. Сестра успела эвакуироваться, с родителями сейчас живет.

Заметив, что Антонина загрустила, Константин притянул ее к себе и шутливым тоном сказал:

– Остается только к тебе в примаки проситься. Возьмешь меня к себе жить?

– Да ну тебя, – с деланной суровостью девушка слегка толкнула «шутника» локтем в бок и, смягчившись, ответила, – Возьму. Куды ж я тебя дену.

С этими словами Антонина взъерошила волосы Константину, а тот крепко обнял ее обеими руками и поцеловал в висок. В розовых сумерках молодые люди вернулись в расположение полка.

***

24 августа 302 дивизия была передислоцирована в район станции Ровеньки Ворошиловоградской области УССР. Там, в составе 13 гвардейского стрелкового корпуса 2 гвардейской армии Южного фронта дивизия принимала участие в Донбасской операции.[37]Антонина Позднякова и Константин Шипиков в составе своего полка участвовали в освобождении Иловайска, Макеевки, Куйбышева, Донецка; в ходе Мелитопольской операции[38]  форсировали Днепр.

С 4 марта по17 апреля 1944 года 302 дивизия в составе 15 стрелкового корпуса 1 Украинского фронта принимала участие в Проскуровско-Черновицкой  наступательной операции,[39] в ходе которой был освобожден город Тарнополь, названный Гитлером «Воротами в Рейх», так как был важным железнодорожным узлом в обороне немецких войск. Бои за освобождением Тарнополя шли с 31 марта по 15 апреля. Город был превращен немцами в практически неприступную крепость. Мощные контратаки вражеских войск затрудняли продвижение частей 302 дивизии. Шел третий год войны, а она, как известно, обнажает душу человека, усиливая как положительные, так и отрицательные его качества. Наравне с героизмом процветало малодушие, наиболее распространённым проявлением которого было намеренное самостоятельное ранение солдат с целью избежать боя, в обиходе называемое «самострелом».

Случилось такое происшествие и в 823 полку.

Анастасия была дежурной на ЦТС, когда было объявлено построение, поступил приказ прибыть с оружием. Полк построили таким образом, что женщины оказались в первом ряду. После того, как командир зачитал приказ о предстоящем на следующий день наступлении, два конвоира вывели молоденького солдатика и поставили перед строем. Был он без гимнастерки, в одной нижней рубахе, кисть левой руки забинтована, в центре ее через бинты проступало кровавое пятно. Командир объявил, что этот боец, совершивший «самострел» приговорен военным трибуналом к расстрелу. Приговор должен был быть немедленно приведен в исполнение.

«Как это немедленно? – изумленно подумала Антонина, – Кем? Неужто мы должны расстреливать? Да не могеть быть такого, чтобы свои своего расстреливали…»

– Полк! На первый-второй рассчитайсь!

– Первый. Второй. Первый. Второй, – зазвучали голоса

– Первые на месте, вторые шаг назад! Первые, в одну шеренгу становись!

Антонина поняла, что сейчас произойдет то, во что она не могла поверить. Когда прозвучала команда «Огонь!», она не стала стрелять и, после того как вразнобой прозвучали выстрелы, вышла из строя.

После казни красноармейца Позднякову вызвал к себе командир полка. Прибыв в блиндаж, где располагался полковой штаб, Антонина увидела, что кроме командира там находился политрук и особист[40].

–Товарищ Позднякова, – обратился к ней комполка, – почему Вы отказались выполнять приказ и самовольно покинули строй?

– Не могла я в того солдата стрелять.

– Был приказ, а приказы надо выполнять.

– Не согласна я, товарищ майор. Зачем было  его расстреливать, если завтра наступление. Дали бы ему шанс. Могет быть, он бы исправился или погиб героем. Зачем так-то?

–Товарищ майор! – взвизгнул особист, срываясь с места, – Предлагаю отдать под трибунал Позднякову и хлопотать о расстреле. Защитница какая нашлась!

– Капитан, ты не горячись, – осадил побелевшего от ярости особиста политрук, – твое предложение неправильное. Красноармеец Позднякова просто дала слабину. В силу своей юности не поняла, что расстрел был необходим. И притом, показательный.

– Почему? – не унималась Антонина. Она понимала, что протест может привести ее к расстрелу, но ей непременно хотелось знать, чем вызван такой суровый приговор в отношении «самострельщика».

– Да поймите же, Позднякова, –  повысил голос политрук, – ведь «самострел» это то же дезертирство. Этот, так сказать, боец, покинул поле боя, спрятался за ваши спины. Он предал вас, своих боевых товарищей. И еще неизвестно, как бы он повел себя в бою. А если мы будем добрыми и всепрощающими по отношению к таким солдатам, в армии начнется бардак. Каждый сможет посчитать себя вправе покинуть позиции. Теперь понимаете?

– Начинаю понимать, – умерив пыл, ответила Антонина и опустила голову.

– Хорошо, что начинаете, – вступил в разговор комполка, – Но Ваш поступок является грубым нарушением дисциплины. Поэтому Вы отправляетесь на пятнадцать суток под арест на гауптвахту.

– Есть, на пятнадцать суток под арест!

Так, относительно благополучно, окончилось для Анастасии происшествие, которое вполне могло бы стать последним в ее жизни.

***

15 апреля 1944 года город Тернополь, за длительные ожесточенные уличные бои названный немцами «малым Сталинградом», был освобожден. 302 дивизия приказом ВГК от 26 апреля 1944 года получила почетное наименование «Тернопольская».

***

С 20 апреля по 3 июля 302 стрелковая Тернопольская дивизия занимала оборону на рубеже Слобудка – ст.Денисув – Купчинце.

28 мая на позиции дивизии совершила авианалет немецкая эскадрилья, сразу после этого начался интенсивный артобстрел. Под его прикрытием и при поддержке «Мессершмиттов», немецкая пехотная рота начала силовую разведку.[41] Острие атаки противника было направлено на позиции 1 стрелковой роты. Несмотря на то, что дивизия вела ответный огонь, расстояние между наступающим противником и траншеями первой роты сокращалось. Руководя огнем взвода, лейтенант Шипиков увидел, что пехотинцы начинают отступление.

– Василь, выкатывай орудия на открытую огневую! – приказал Константин заместителю, а сам бросился навстречу отступающим.

– Ребята, стой! Не бегите! – еще издали крикнул он.

–Да как же, товарищ лейтенант! – возразил ему сержант с расширившимися от страха глазами, – Немец вот он. Перебьет нас всех.

– Не перебьет! Вон, гляньте, мои бойцы «сорокапятки» на открытую позицию выкатывают. Как сейчас саданем прямой наводкой по фрицам! Возвращайтесь в траншеи, а то еще особист заметит, под расстрел подведет.

Послушавшись лейтенанта, пехотинцы вернулись на позиции, а тот поспешил к своему взводу.

– Взвод! По наступающему противнику! Прямой наводкой! Огонь!

Три залпа огневого взвода сорвали наступление гитлеровцев. Жалкие остатки роты в панике отступили.

За этот бой лейтенант Шипиков Константин Яковлевич приказом №43/н по 302 стрелковой дивизии от 14 июня 1944 года был награжден орденом «Красная Звезда».

13 июля 1944 года началась Львовско-Сандомирская операция.[42] 302 стрелковая дивизия перешла в наступление 12 июля. Взвод лейтенанта Шипикова находился в боевых порядках 1 стрелкового батальона.

Накануне лейтенант получил разведданные, из которых следовало, что как раз напротив позиций батальона расположены два НП противника. ДЗОТы,[43] где они размещались были замаскированы под невысокие холмики, поросшие кустарником и чахлыми березками. В предрассветных сумерках артиллеристы по приказу командира, выкатили орудия на прямую наводку напротив ДЗОТов. В первые же минуты боя наблюдательные пункты были уничтожены. 1 батальон пошел в атаку, но тут же залег: три пулемета поливали перекрестным огнем советских солдат. Пулемётные точки были быстро выявлены. Две пушки, огнем которых были уничтожены вражеские ДЗОТы, потребовалось лишь на несколько метров переставить в сторону. Выкатив еще одну пушку, взвод прямой наводкой залпом из трех орудий уничтожил пулеметные точки. 1 батальон вновь ринулся в бой.  С 14 по 16 июля воинами 302 дивизии были освобождены села Белокриница, Лопушаны, Ивачув, Гукаловцы в Зборовском районе Тернопольской области.

17 июля 302 дивизия была контратакована 8 танковой дивизией Вермахта. Взвод лейтенанта Шипикова, в котором осталось только три пушки, дислоцировался в районе села Волчковцы. Вражеские танки шли в шахматном порядке, под их прикрытием наступала пехота. Силы были неравны, однако взвод под командованием Константина огнем даже трех пушек сумел отразить контратаку немцев. Танки и пехота начали спешно отступать, им вдогонку летели снаряды и пули. На поле боя осталось около десяти танков, а земля была покрыта множеством убитых пехотинцев противника. За отступающим врагом пошел в атаку 1 стрелковый батальон. С относительно малыми потерями село Волчковцы было освобождено.

30 июля 1944 года командир 823 стрелкового полка майор Н.П.Кобзарь представил лейтенанта К.Я.Шипикова к ордену Александра Невского. 15 сентября приказом №055/н Константин был награжден орденом Великой Отечественной войны II степени.

В августе 1944 года 302 стрелковая дивизия принимала участие в боях по ликвидации Дембицкого обвода, в ходе которых был освобожден город Дембица Краковского воеводства Польши – важный коммуникационный узел, откуда шли железные дороги на Львов, Сандомир, Краков. В ознаменование этой победы 823 стрелковый полк среди наиболее отличившихся соединений и частей приказом ВГК №0900 7 сентября 1944 г. был удостоен почетного наименования «Дембицкий».

С 12 января по 3 февраля 1945 года 302 дивизия в составе 28 стрелкового корпуса 60 армии 1 Украинского фронта участвовала в Сандомирско-Силезской операции.[44]

Утром 13 января передовые полки дивизии: 823 (где служили Константин Шипиков и  Антонина Позднякова) и 825, форсировав реку Нида, захватили мост через нее, чем обеспечили беспрепятственный проход подразделений дивизии. Продолжив наступление, к 15 часам 823 полк овладел населенным пунктом Конецмосты, а 825 – населенным пунктом Кухары. На захваченных передовыми полками территориях был создан плацдарм для наступления на Краков.

17 января 1945 года подразделения 823 стрелкового полка овладели деревней Шкляны. Как только рассвело, немцы начали контратаку, которая привела их к некоторому успеху. Однако, в течении 17 января и в первой половине 18 января стрелковые полки 302 дивизии смогли отразить все последующие контратаки противника и потеснили его на многих позициях. Немалый вклад в эту победу внес и огневой взвод батареи сорока пятимиллиметровых пушек под командованием лейтенанта Шипикова. «Три пулеметные точки противника, минометную батарею и до двух взводов пехоты противника уничтожил он огнем своих орудий, поставленных на прямую наводку»

В районе польской деревни Соколины немцы пошли в очередную контратаку. Подразделение, сдерживающее их, несло большие потери, контратакующие быстро приближались.

Лейтенант Шипиков получил приказ о передислокации взвода. Но когда прибыл на место назначения, увидел, что времени на расстановку пушек не остается.

– Устанавливай орудия, – отдал Константин приказ помощнику, а сам  направился к одной из «сорокапяток»

– Бойцы, надо вашу пушку вперед перетащить. Дело это рискованное. Может быть, это будет наш последний бой, – всеми силами стараясь унять волнение обратился командир к артиллеристам, – но иначе нельзя. Не успеть нам орудия развернуть.

– Есть, товарищ лейтенант, – вразнобой ответили бойцы.

Ежеминутно рискуя жизнью орудийный расчет во главе с лейтенантом перекатил пушку на наиболее опасный участок, установив ее в ста метрах от противника. Укрывшись от пуль,  за щитом пушки артиллеристы начали в упор расстреливать вражескую пехоту, та в панике обратилась в бегство. Контратака была отражена.

 Приказом командования 28 стрелкового корпуса №016/н от 13 февраля 1945г. лейтенант Шипиков Константин Яковлевич был награжден орденом Отечественной войны II степени.

***

Антонина и Константин в составе 302 стрелковой дивизии освобождали Краков, Ратибор, Рыбник, Троппау, Моравска-Острава. В мае 1945 года приняли участие в Пражской наступательной операции.[45] Весть о капитуляции фашистской германии Антонина и Константин услышали на подступах к Праге, но в самом городе они побывали только 10 мая после ликвидации разрозненных групп немцев, блуждавших в окрестностях и упорно продолжавших сопротивляться.

После окончания Великой Отечественной войны Антонина и Константин проходили службу в Группе советских войск в Германии в баварском городе Ландсхут.

***

В начале января 1946 года Антонине Поздняковой предстояла демобилизация. Это событие радовало и тревожило девушку. Радость была в том, что она, наконец-то, вернется домой, к своей семье, которая в то время жила уже в хуторе Гусынском. Но здесь, в Германии, останется ее любимый Костя. Опять предстояла разлука.

День перед отъездом Антонины Константин, получив увольнение, провел вместе с ней.

Молодые люди, казалось, не могли надышаться друг другом. Всюду они были вместе. Не расставались даже, когда Антонина укладывала свое небогатое имущество в вещмешок.

– Ну вот, Костя, и расстаемся, –  с грустью произнесла Антонина, садясь на аккуратно застеленную постель. Когда теперь уж встретимся, кто знает.

– Не грусти, Тосенька, – Константин сел рядом, приобнял возлюбленную, – Вот демобилизуюсь и приеду к тебе. Приеду свататься по всем правилам. Это мне грустить надо. Уезжаешь домой, а там, в хуторе много парней. Дождешься ли?

– Да что мне энти парни? Они – не ты.

– Ну, так о чем печаль твоя? Помнишь наш разговор у Дона под Воронежем? Я ж серьезно тогда спрашивал, возьмешь ли меня к себе.

– Помню. И так же, как тогда отвечу тебе, что возьму, – улыбнулась Антонина.

– Вот видишь, ничего у нас не изменилось, значит, незачем грустить. Разлуку мы преодолеем. И не через такое прошли.

С этими словами Константин крепко обнял свою Тосю и долго не отпускал ее от себя, вдыхая запах ее волос.

***

Со множественными пересадками Антонина Позднякова добралась, наконец, до Москвы. И вот поезд на Миллерово. В одном купе с Антониной ехали два пассажира: мужчина-фельдшер и женщина-медсестра. Утомленная дорожными хлопотами Антонина начала засыпать. Ей грезился Дон, семья, родной хутор, и чудилось, что колеса выстукивают: «Домой-домой, домой-домой, домой-домой…».

На первой станции девушка проснулась. Она вместе с соседями вышла из вагона, чтобы немного размяться.

– Антонина, – коснулся ее плеча попутчик и, слегка картавя, сказал, – обратите-таки внимание на двух субчиков справа. Да не вертите сильно головой. Вон на тех, что якобы прицениваются к пирожкам.

Девушка посмотрела в указанном направлении и увидела двух мужчин в пальто из шинельного сукна. На первый взгляд в них не было ничего подозрительного. Но, присмотревшись получше, Антонина заметила, что слишком низко натянуты их кепки, а сами глаза очень уж колкие и пристальные, как у хищного зверя.

– Это жулики, деточка, – продолжил фельдшер, – Я уже имел гембель с ними, так сказать, встретиться. Меня, бедного старого еврея, они-таки не тронули. Но я умею наблюдать. Эти поцы охотятся на пассажиров. Подбирают себе жертву и пасут до удобного момента. Ви не поверите, но, похоже, что сейчас они вас пасут.

 Антонина сначала не поверила своему попутчику. Однако, те «два субчика» встречались ей на каждой станции, мало того, девушка заметила, что они стараются не упускать ее из виду.

 Прибыв в Миллерово, Антонина отправилась к родственникам, жившим недалеко от привокзальной площади. По пути в ближайшем почтовом отделении она отправила телеграмму матери о том, что сейчас находится в Миллерово и скоро будет дома. За девушкой неотступно следовали два мужчины в пальто из шинельного сукна. И лишь поняв, что та идет уверенно по знакомому маршруту, они отстали.

 На следующий день Антонина пошла к окружкому в надежде встретить земляков. Но планам ее не суждено было осуществиться. Началась сильнейшая пурга, завалила снегом улицы, города, замела дороги. Несколько дней бушевала непогода. Какими же долгими казались они Антонине. Когда метель стихла, девушка снова пришла к окружкому, но ни машины, ни какого-нибудь другого транспорта с Верхнего Дона не было. Лишь к исходу недели Антонине посчастливилось. Она, отстояв несколько часов «на посту» собралась уходить, но увидела подъезжающие сани, которыми правил возница в черном полушубке и заломленной на затылок папахе. Было в его облике что-то знакомое. С затаенной надеждой Антонина подошла к саням.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, – с улыбкой ответил возница, соскребая сосульки с усов, и с интересом посмотрел на девушку.

– Вы, случаем, не с Шумилинского мясосовхоза будете?

– Нет, девонька, с Политотдельца я, – вздохнул мужчина.

– Так, может, Вы и Ивана Ивановича Бороздина с Третенского знаете?

– Да как же ж! Знаю. Парторгом яво в энтом году назначили. Да он ишшо и сосед мой. А Вы ж яму кто будетя? Либо, племянница? Давеча он гутарил, что племянницу с Миллеррова ждеть.

– Племянница, – улыбнулась Антонина, – Неделю назад телеграмму дала, что еду, а тут пурга. Кажин день к обкому как, скажи, на службу ходила. Совсем, было, отчаялась. Вы обратно когда тронетесь?

– Да как дело пойдеть. Делов-то тольки бумажки сдать, да как бы в очереди под кабинетом не пришлося стоять.

– Меня к Ивану Ивановичу не отвезете?

– А чаво ж не отвезть? Ты обожди. Управлюсь, и тронемся.

– Я тут у родни остановилась. Сбегаю быстрочко, скажу им, что уехала. Ладно?

– Бяги, бяги. Ежли чаво погожу.

***

Ждать, однако, никому не пришлось. И Антонина, и колхозник из «Политотдельца» подошли  к саням одновременно.

– Ну чаво, землячка, садися, поедем, стал быть, домой. Ить это ж надо, какая земля тесная… в сорок первом Ивана отседа вез, теперя тебе вот, вязу. Должон, должон Иван мене магарыч выставить, как личному кучеру. Ну, улахтовалась что ли?

– Улахтовалась, – с улыбкой ответила Антонина, с наслаждением слушая родную речь, почти забытую за годы войны.

– Ну вот и славно. Ты ноги-то поглыбже в сено сунь все не так холодно будеть, а ежли зазябнешь, ун там полсть[46] свернутая ляжить, накинешьси.[47] Как звать-то тебе?

– Тоня.

– А мене зови дядя Петро. Вот и познакомилися.

Петро свистнул, взмахнул кнутом, и кони, описав круг, вывезли сани на дорогу, идущую в северном направлении.

***

Короток зимний день. Когда сани подъехали к Тубянскому, прибрежному хутору, уже стемнело, на обоих берегах Дона светились редкие огоньки. Придержав коней, Петро повернулся к пассажирке:

– Тонь, спишь ли?

– Нет, дядя Петро, на огни гляжу. Там не Дон белеется?

– Да, девка, Дон. Мигулинский район, считай, проехали. Ты соберися на всяк случай. Мост-то в зиму сняли, по льду через Дон поедем. Лед хучь и толстый, спасибо морозам, да мало ли чаво. Не привяди Господь, сигать[48] придется.

 По накатанной дороге сани переехали через Дон. И вот уже Казанская, райцентр.

Антонина смотрела на огни в окнах домов и думала: «Вот он огонек. Там люди вечеряють или ишшо какими делами занимаются. Ктой-то радуется, ктой-то по убитому горюеть. Но энто ихний огонек. А мене до мово огонька ишшо ехать и ехать. Что ж кони-то таки медленные. Хучь выскакивай с саней да бягом бяги…». Возница, словно почувствовав настроение пассажирки, обратился к ней:

– Ты, либо, загрустила, Тонь? Ты энто дело брось. Ни к чаму оно. Считай, что уже приехали. Ишшо чудок да в Третенском будем. А ежли уж невмоготу тярпеть, глаза закрой да дремани. Проснешьси, а мы уж у дядиного двора. Глядеть тут все одно нечего, темень вокруг.

Убаюканная скрипом полозьев, легким звоном сбруи, Антонина и правда задремала. А разбудил ее стук и крик Петра:

– Ива-а-а-ан! Сосед!

– Кто там ореть середь ночи?! – услышала Антонина родной голос.

– Выдь на баз. Я табе суприз привез!

– Какой ишшо суприз?

– Выходь, выходь. Суприз у мене в санях ляжить, – и шепотом Антонине, – молчи покеда и не вставай.

В щель между досками саней Антонина увидела, что через двор, накинув на плечи шинель, идет ее дядя Ваня. Вот он подошел к калитке, открыл ее…

Горло девушки сдавил легкий спазм, сердце часто-часто застучало. Не в силах совладать с эмоциями, Антонина встала в санях во весь рост.

– Дядя Ваня! – раздался крик. – Я приехала!

Иван остановился, будто наткнулся на невидимое препятствие.

– Тонюшка!

Несколько секунд он постоял на месте, потом, широко раскинув руки, шагнул к саням, не обращая внимания на то, что шинель упала с его плеч. Антонина прямо из саней слетела в объятия дяди Вани.

Так, крепко обнявшись, стояли они: два солдата, прошедшие через ужасы войны. И не было вокруг ничего, только их долгожданная встреча.

– Ну вот. Испортила суприз, – с притворным огорчением протянул Петро, соскакивая с козел.

Он поднял шинель Ивана, стряхнул с нее снег и протянул владельцу.

– Накинь, Иван, шинелю-то. А то ишшо простудисси.

– Спасибо, Петро.

Иван Иванович оторвался от племянницы, надел шинель. И вытерев увлажнившиеся глаза, пожал соседу руку.

– А ишшо спасибо табе за племянницу. Говоришь, испортила суприз?  Да не. Суприз получилси. Да такой, что ажник сердце за малым из груди не высигнуло, – Иван Иванович прижал одной рукой к себе Антонину, другой обнял Петра, – Ну таперь чаво жа, пойдем в хату, магарыча табе выставлю?

– Магарыч энто дело хорошее, слов нет. Да вам сычас не до мене. А вот на выходных загляну. Тады и обмоем твою радость, – ответил Петро, доставая из саней вещмешок Антонины и передавая его Ивану, – А покеда прощевай, мне ишшо коня на конюшню определить надоть.

***

В доме Антонину и Ивана встретили Ксения и Федя, который сначала дичился гостьи, прячась за мать.

– Собери чего-нибудь повечерять нашему солдату, да чайкю горяченькего плясни. Назяблась в дороге. Федюшка, иди с сёструшкой поздоровкайси.

Федя несмело подошел к сестре и, как взрослый, протянул ей маленькую ручку. Тепло детского рукопожатия согрело иззябшую душу Антонины. С него, с этого рукопожатия началась для нее мирная жизнь.

За ужином бывшие фронтовики вкратце рассказали друг другу о  своем боевом пути. Как оказалось, воевали они на одном направлении, а в 1944 г, даже на одном фронте – 1 Украинском. Много о войне не говорили, слишком живы еще были воспоминания о пережитом.

– Ну, что жа, ты на побывку приехала али плануешь тута остаться?

– Я дома останусь. Всю войну об ем тосковала. Попрошусь обратно в совхоз. Небось примут.

– Да должны бы. Людей-то нонче мало. Рабочих рук не хватаить.

Ночевать Антонину, как почетного гостя, определили на печь. А утром уже не Ивана, а Антонину ждал «суприз».

***

Получив телеграмму от дочери, Анастасия Ивановна стала готовиться к ее приезду. Чисто-начисто прибрала в доме, достала из сундука и привела в порядок довоенную одежду Антонины, сделала ревизию продуктовым запасам…

Но вот прошел день ожидаемого приезда, за ним другой, третий… Дочь все не приезжала. Анастасия Ивановна и сама извелась в ожидании и младших детей измучила: посылала их за хутор посмотреть, «не едет ли Тонюшка».

Прошел седьмой день. Анастасия Ивановна решила идти к брату Ивану в Третенский. Он все-таки был при должности, и, по мнению Анастасии Ивановны мог помочь разыскать Антонину. Рано утором следующего дня женщина пошла в Третенский.

***

Ксения накрывала на стол к завтраку, Иван складывал в подпечек для просушки дрова, когда раздался громкий стук в дверь.

– Кого это в воскресенье с утра пораньше принесло? – Иван встал и, отряхивая руки, пошел открывать.

В дом вошла встревоженная Анастасия Ивановна. Руки ее дрожали, из-под немного перекосившегося платка выглядывала прядь волос.

– Здорово ночевали.

– Слава богу, – ответили Иван и Ксения, удивленно глядя на гостью.

–Ты чего, сеструшка, такая встрепанная, али стряслось чаво, – обеспокоенно спросил Иван

– Ой, братушка, – ответила ему сестра, садясь на скамью у двери, – не знаю чаво делать. Антонина ишшо неделю назад телеграмму отбила, что, мол, в Миллерово, едет домой. А самой все нет и нет. Надоть как-то искать ее. Не привяди, Господь, что случилось.

Заметив улыбку на губах брата, Анастасия Ивановна возмутилась:

– А ты чаво лыбишься-то? Дите пропало, а ему чудно.[49] Тоже нашел время веселиться!

– Настя, ты не шуми,[50] а лучше встань, пройди к печке и отдерни шторочку-то.

– Чаво я там ишшо не видала? – недовольно спросила Анастасия Ивановна, – ты б лучче придумал, как Антонину искать, с чаво начать. Ить это немысленное дело, цельную неделю никаких вестей.

– А я говорю, отдерни шторочку, – так же улыбаясь, настаивал Иван.

– Ладно уж. Нехай по-твоему будеть.

Анастасия Ивановна встала, быстрым шагом подошла к печи, хмуро взглянула на Ксению, вытиравшую руки фартуком. Та тоже улыбалась

– Да чаво вы все веселитеся? – с этими словами отдернула штору, закрывавшую печную лежанку, – Ну? Дальше…, – и осеклась. Из-за шторки на нее смотрела дочь.

– Мама…

– Ах ты ж…, – Анастасия Ивановна от возмущения не находила слов, – мать вся исцекалась,[51] а ты тут у дяди на пече греисси! Чаво не домой, а суды приехала? Нешто опосля нельзя было дядю навестить, – и к брату, – Иван, дай мене сычас жа шелужину,[52] домой поплуду[53] погоню.

– Настя, охолонь трошки, дюжа уж ты скорая на расправу. Это ж она не по своей воле. Докудова был транспорт, туды и поехала. Да и посмотри, какой герой дочка у тебе. Орден заслужила. Рази ж можно орденоносца и шелужиной?

– Я – мать, мне можно, – начиная остывать, парировала Анастасия Ивановна, – Ладно уж, слазь с печки, обниму тебя, геройка моя, – протянула руки к дочери.

Держа мать за руку, Антонина слезла с печи. Напряжение последних дней закончилось крепкими объятиями матери и дочери, сопровождаемыми слезами счастья.

– Мамочка, ты прости, что так получилося. Думала, что вот сейчас сяду да поеду. А она пурга все замела. И так кажин день как, скажи, на работу к окружкому ходила.

– Чаво уж там…, – ответила мать, тыльной стороной ладони утирая слезы, – Да и по шелужину я сгоряча сказала. Нешто ты и взаправди подумала, что я тебя ею погоню. Я ить рада до смерти, что ты жива-здоровая домой возвернулась.

Осыпая поцелуями лицо дочери, Анастасия Ивановна заметила у нее шрам чуть повыше виска.

– Это чаво ж? – прижала она руку к груди, – Никак ранетая была?

– Да так, трошки сколебнуло[54], – с нарочитым равнодушием ответила Антонина.

– Бедное ты мое дите, – горестно покачала головой мать, – Слава Богу, что кончилася энта война. Ну что жа, пойдем домой, а то там меньшие чисто стивкались[55] по тебе.

– Нет, гостечки, это не дело. Садитесь, подзавтрекаем, а тады пойдете, – вступила в разговор молчавшая до этого Ксения, – путь-то неблизкий, да ишшо и по морозу.

После завтрака мать и дочь собрались в дорогу. От предложения брата снарядить сани, чтобы ехать домой, а «не бить ноги», Анастасия Ивановна отказалась.

– Чаво людей от дела отбивать? Сами дойдем.

– Ну доброго пути, девчата.

Гостьи тепло распрощались с хозяевами и отправились в путь. Когда-то также шли они домой. Но тогда в конце пути их ждала разлука. А сейчас это был радостный путь. Кончилась война. Мать и дочь идут к новой счастливой жизни. Радость встречи омрачало только то, что от Поликарпа Кирилловича по-прежнему не было вестей.

***

Через несколько дней после возвращения домой Антонина поступила на работу в совхоз на свое прежнее место. Жизнь входила в мирное русло. Одно только беспокоило девушку – зная суровый характер матери, она не осмеливалась рассказать ей про Константина, хоть и понимала, что разговора этого не миновать…

В феврале Антонина получила письмо от Константина и, конечно, это стало известно матери.

Вечером, придя с работы, девушка быстро разделась и села за стол читать долгожданное письмо. Увлеченная чтением, она не услышала, как пришла мать. Та, не раздеваясь, стояла у двери и смотрела на дочь. По ее улыбке и какой-то отрешенности от окружающего, Анастасия Ивановна поняла, что автор письма очень дорог дочери.

– Дочушка, ничаво не хотишь матери рассказать?

Антонина оторвалась от письма и увидела мать, снимавшую фуфайку.

– Мама, ты как зашла?

–Да так и зашла, как всегда. А ты так зачитаталась, что не слышишь и не видишь ничаво.

Девушка смутилась, сложила письмо.

– Так чаво ж ты молчишь?

– А что говорить?

– Ну рассакажи, ктой-то табе с Германии пишеть? Али так и будешь от матери таиться?

– Это Костя. Жених мой.

– Жаних??? Иде ж ты яво встрела? Да и путевый ли он?

– Очень путевый, мама. Он меня спас на Миусе, ежли бы не он, то не сидеть бы мне сычас здеся.

– А чаво ж получилось? Как спас? – Анастасия Ивановна придвинула стул к дочери и села, приготовившись слушать.

Поддавшись на уговоры матери, Антонина рассказала ей историю знакомства ее с Константином, о встрече на Миус-фронте, от том, что именно с нее и началась ее любовь с молодым офицером-артиллеристом.

– Дочушка моя, дочушка! Сколько ж ты лиха хлебанула, – покачивая головой, сквозь еле сдерживаемые слезы промолвила мать.

Он притянула к себе дочь, положила ее голову себе на плечо. Потрясенная услышанным, Анастасия Ивановна молчала и лишь гладила по волосам своего ребенка.

– Ну а он, Константин-то твой, чаво жа, сурьезно к табе али как? – понемногу успокаиваясь, спросила Анастасия Ивановна.

– Сурьезно, мам. Мы пожениться хочем. Обещается, как отпустют со службы, приехать свататься. Ты не будешь супротив?

– Чаво ж мне супротивничать, ежли любовь такая промеж вас. Жанитесь, и дай бог вам счастья.

***

После демобилизации Константин навестил родителей и сестру, пообещав родным вскорости приехать с женой, он отправился на Верхний Дон, к своей любимой казачке. Новая семья приняла Константина радушно. 23 апреля 1946 года родилась новая семья – семья Шипиковых. Молодые остались жить в Гусынском. Константина без лишних разговоров приняли на работу в совхоз. Его, как коммуниста, офицера-орденоносца назначили заведующим совхозным складом.

Молодые супруги были безмерно счастливы, ведь война закончилась, впереди была целая жизнь. Но страшнее войны оказались людские зависть и подлость. Не раз Анастасия Ивановна говорила зятю и дочери:

– Спрячьте свое счастье.

– Что ты, мама, как его спрятать? Это не получится, – безмятежно, с улыбкой отвечали ей дети, – да и что плохого в нем, в нашем счастье.

– Дюжа уж вы красивые, молодые, и рты от улыбок не закрываются. Не всем энто по нраву приходится.

Но не вняли Шипиковы словам матери. А они оказались пророческими. Жила в то время в хуторе Верка Паршина. При самой невзрачной внешности обладала она завышенным самомнением и скверным нравом. Замуж она когда-то вышла по расчету за мужчину гораздо старше ее. В 1946 году он уже был стариком. Верка уже начала присматривать ему замену, но подходящих кандидатов не было.

– До чего же везет энтой Тоньке, – жаловалась она своим немногочисленным подругам, злобно щеря зубы и без того плохо прикрываемые губами.

– Ой, да и не говори: и сама с орденом, и муж при наградах, да ишшо и охвицер. А нарядов-то каких приволок ей!..

– А лыбятся-то как, будто клад какой нашли, – продолжала исходить завистью Верка. –  Ну да я ее радость уйму. Хорош с нее ордена и одежи. А Костя ее мой будеть.

– А мужа куды денешь?

– Чаво мне муж? Делать им уже нечаво. А вот молодой охвицер, да ишшо завскладом мне подойдеть.

– А ежли он не захотит от жаны уйтить к табе? Чаво делать будешь? Он же не тялок[56], чтобы веревку на шею и увести.

– Не захотит, яму же хуже будеть. Или со мной или не с кем.

И Верка приступила к реализации своих намерений. Она всячески старалась привлечь к себе внимание Константина, просила «подмогнуть», частенько приходила на склад, вроде бы по делу, а сама старалась заинтересовать заведующего своей особой: до заденет его бедром, то возьмет за руку, кокетливо заглядывая ему в глаза.

Первое время Константин не замечал «ухаживаний» Верки, как и не замечал вообще никаких женщин, всецело поглощенный любовью к своей жене. Но когда эти «ухаживания» стали слишком назойливыми, он, сдерживая раздражение, спросил у поклонницы:

– Слушай, Вер, чего тебе от меня надо? Что ты постоянно рядом вертишься?

– Ха! Чего надо?! А ты догадайся! – выдавливая из себя игривую интонацию воскликнула Верка, обнажив в улыбке, непомерно большие верхние зубы, и сразу стала похожа на большого грызуна.

– И даже пытаться не буду. Некогда, да и не за чем.

– Да я с самого твого приезда к табе душой прикипела. Уж и так, и этак завлекаю, а ты, окромя Тоньки никого и не видишь, ходишь чисто как прижмуренный.

Вера приосанилась, поправила на короткой шее платок и, оглаживая себя повертелась перед Константином.

– Костенька, да глянь ты на мене получшее, рази ж ей до мене дотянуться? Бросай ты яе, да давай вместях жить. Не пожалеешь.

– Ты в своем уме, Вера?! – Константин в изумлении широко раскрыл глаза, – Как это «бросай»? С чего это вдруг? Да и у тебя муж есть. Не стыдно такое предлагать?

Кокетливо-игривое настроение Веры сразу прошло. Она зло сощурила и без того маленькие бледно-голубые глазки и прошипела сквозь зубы:

– Ну ты ишшо пожалеешь, офицерик. Мне, покамест, никто не отказывал.

Громко хлопнув дверью так, что зазвенели стекла в окне, отвергнутая поклонница вышла, оставив после себя резкий, сладковато-удушающий запах духов.

***

Константин пришел домой последним. Анастасия Ивановна хлопотала у печи, Антонина укладывала в подпечек дрова, младшие Поздняковы, сидя за столом, читали в ожидании ужина. Прямо с порога, раздеваясь, Константин начал рассказ о визите Паршиной. Заметив рассерженный взгляд жены, он постарался придать своему рассказу шутливый оттенок.

– Тут, сынушка, смех плохой. Дооскалялись![57] Скольки разов было говорено, чтоб спрятали радость. Так нет же ж. Ну, вот и дождалися.

– Мама, да чего дождались? Ничего ж не случилось. Мало ли кто на кого слюни пускает, – попыталась успокоить мать Антонина.

– А то ты энту подлюку не знаешь! Она и до войны была распоганая, а сычас и вовсе пакостная баба стала. Бечь вам надо отсюдова деточки.

– Что-то Вы, мама, преувеличиваете опасность, – ответил зять Анастасии Ивановне.

– Да рази ж вам чаво докажешь?! Дюжа уж уменные стали, – возмутилась она и уже с усталой раздраженностью закончила, – Делайте чаво хочете. Я упредила, а вы угадывайте.

 Вера оставила свои притязания на Константина, и вскоре эта история с ее «сватовством» была подзабыта.

***

Осенью погибла сестра Антонины, Раиса. Ее убил однохуторянин по прозвищу Дикой. Раиса работала водовозом в совхозе, пароконной бричке возила воду. Накануне семья ждала ее к обеду домой, Анастасия Ивановна с Антониной накрывали на стол. Вдруг раздался выстрел. В хуторе началась паника. Оказалось это застрелился Дикой. Хуторяне терялись в догадках, что послужило причиной этому, да еще их встревожило, что одежда мужчины была испачкана свежей кровью. Почти всю ночь не спал хутор.

Раиса не пришла и к завтраку.

– Чаво ж она не едеть? – тревожилась мать, поглядывая на бугор, где стояли кони, запряженные в бричку.

Не знала она, что в это время на противоположном от хутора склоне бугра умирает ее дочь.

А кони так и стояли на бугре…

– Я сбегаю гляну, – сказала Антонина матери.

Она села на коня и поскакала на бугор. Там она увидела страшную картину. Кони выбили копытами яму по колено себе, а у их ног лежала Раиса. Белокурые ее волосы были черны от спекшийся крови, кровью было залито лицо девушки, кровь текла на землю из страшных ран на ее голове, рядом лежал брошенный окровавленный молоток.

Антонина спрыгнула с коня, с трудом столкнула с брички бочку с водой. На освободившееся место уложила сестру и медленно спустилась на бричке в хутор.

Из хутора Раису повезли в Казанскую больницу.  Она лежала головой на коленях матери и постоянно говорила: «Мамочка, как сильно голова болит…» А та не успевала менять полотенца, которыми пыталась остановить кровь, текущую из ран дочери. Правила повозкой Антонина. Молча ехали она и мать, они словно окаменели, никаких эмоций не было на их лицах, движения казались спокойными и размеренными, лишь  неудержимо катились слезы.

До больницы Раису довезли, но спасти ее врачи не смогли. В тот же день она умерла.

***

Зима 1946-47 годов оказалась суровой с сильными морозами. Несмотря на то, что на буртах[58], где хранился урожай картофеля, поверх укрывного материала лежал толстый слой снега, заведующий складом сильно тревожился за сохранность корнеплодов. Несколько раз в день он обходил бурты, проверяя снежный покров. И этим-то обстоятельством и воспользовалась Вера Паршина.

В один из вечеров, когда с неба крупными хлопьями падал снег, она дождалась окончания последнего обхода Константином буртов. Как только тот скрылся из виду, Вера подошла к одному из них. Движимая лютой злобой на Константина за то, что он отверг ее, и, руководствуясь принципом «не доставайся же ты никому», Паршина сгребла с бурта часть снега и укрывного материала и слегка присыпала снегом раскрытый картофель

На беду Константина и на счастье Веры, у «диверсантки» нашелся неожиданный союзник – ее муж Николай. Дело в том, что он, как говорится, «положил глаз» на Антонину. Но, умудренный возрастом, он не предпринимал решительных действий, а затаился, как гадюка перед прыжком, выжидая удобный случай, чтобы убрать того, кто стоял на пути к предмету его вожделения. Помимо мужа Антонины помехой ему была и его собственная жена. Но ее можно было сравнительно легко устранить. Николай давно подозревал жену в неверности, но с появлением в хуторе Шипиковых, он стал надеяться, что его подозрения оправдаются. Место былой ревности заняло стремление уличить жену в измене, так сказать «поймать на горячем», чтобы иметь веские основания для развода. Он решил следить за нею. И вот, в один из таких «рейдов», Николай увидел, что его жена раскрыла бурт. Не зная, что делать с этой информацией, он отправился домой, решив никому ничего не сообщать.

***

В середине апреля обнаружилась гибель картофеля в одном из буртов. Константина отстранили от работы. Началось следствие. Тут же нашлись свидетели. Супруги Паршины в один голос утверждали, что видели, как заведующий складом «дюже долго толокся[59] возля бурта». Но когда они подошли к тому месту, то ничего подозрительного не увидели. «Должно, обратно снегом притрусил», – заключил Николай. Надо сказать, что произошло удивительное: Паршины, одинаково пылая ненавистью к Константину Шипикову, объединились в стремлении оговорить его.

***

Беда пришла в дом Поздняковых-Шипиковых в лице чернявого, круглолицего сотрудника Верхнедонского РО МВД[60] по прозвищу Губрей[61] в сопровождении «группы товарищей»

– Собирайся, Шипиков, с нами пойдешь, – упиваясь собственной «значительностью», властно произнес милиционер, – Ты арестован за вредительство.

– Да в своем ли ты уме? Какой с него вредитель? Он жа ж цельными днями у буртов пропадал, следил за ими! – воскликнула Анастасия Ивановна, прижавшись спиной к печи.

Но не согрела печь свою хозяйку. Леденящий холод сковал ее тело. Присходящее сейчас напомнило ей прошлое вторжение «органов», приведшее к гибели первенца.

Так же по-хозяйски, как и тогда, вел себя «блюститель закона», какая же, как и тогда, леденящая душу ненависть исходила от него, и такое же чувство безысходности охватило Анастасию Ивановну, еще не оправившуюся после смерти дочери.

– Ты, тетка, дюжа не сепяти,[62] – выпятив и без того пухлые губы, ответил хозяйке милиционер, – зятек твой вредитель крупного масштабу, а с ими у нас разговор короткий. Ты скажи спасибо, что мы ишшо обыск у тебе тута не учинили. А надо ба. Полы ба посрывать, глянуть, можа, иде ухороны какие-нито есть.

– Какие ишшо табе ухороны?

– А такие. Могеть быть, ктой-то яво надоумил? Чаво он долго в Германии остиживалси? С каких барышей нарядов накупил? Да и к тому жа, муж твой иде делси? Без вести пропал, али к немцам подалси?

– Отца не трожь! – крикнула Антонина, сжав кулаки и подавшись в сторону обидчика.

Константин прижал ее к себе, и она почувствовала, как учащенно бьется сердце мужа.

– Хорош уже тискаться. На выход, Шипиков, – властно рявкнул «блюститель».

– Костя! Не пущу! – Вскрикнула Антонина и крепко обняла мужа.

– Взять! – вальяжно, одним углом рта, скомандовал милиционер свои подручным.

Те поспешили выполнить приказ.

Но не сразу смогли они оторвать Антонину от Константина. А она сумела сорвать несколько наград с его груди, чтобы сберечь их от конфискации.

Пока Константин одевался, подгоняемый Губреем, «группа товарищей» стояла, так сказать, в оцеплении.

А когда за ушедшими закрылась дверь, Антонина увидела на полу шарф мужа.

– Как же он без шарфа-то, – тихо, как бы у себя самой спросила она.

Без пальто, в «легких» домашних тапочках Антонина, схватив шарф, хранивший, как ей казалось, тепло ее мужа, выбежала на улицу. Проваливаясь в снег, она добежала до калитки, к которой подходил Константин, конвоируемый «сотрудниками органов».

– Костя!!! Ты шарф забыл!

Константин повернулся к жене, а та протянула ему шарф.

– Там, куда меня ведут, Тосенька, шарф не нужен, – с горькой улыбкой произнес Константин.

Не обращая внимания на толчки и «рычание» конвоиров, он взял руку жены, поцеловал холодные пальцы.

– Прощай, моя казачка…

Конвоирам все же удалось вытолкнуть Константина из калитки. Не оглядываясь, он пошел по хуторской дороге, подталкиваемый в спину Губреем.

Антонина опустилась в снег. Прислонясь к столбику калитки, она сидела, не замечая мороза, сжимая в руках шарф Константина. Солнце только начинало клониться к закату, освещая окрестности мягким светом.  Антонина не видела этого. Она видела черный снег, черное небо, черное солнце, а в этой черноте вдали светился силуэт ее мужа.

***

Сумеречный рассвет разбудил горестные мысли Антонины. Изо всех стараясь не показать окружающим, как тяжело у нее на сердце, она шла на работу.  Обладая сильным от природы характером, который к тому же был закален в огне войны, Антонина глубоко прятала свою тоску. Никто не должен был догадаться, что она чисто автоматически выполняет работу, а в голова ее занята только мыслями о муже. Ну не может быть такого, чтобы человек, прошедший через такие страшные испытания на войне, сгинул от несправедливого обвинения.

А через несколько дней и над самой Антониной нависла угроза ареста. Ночью к Поздняковым пришла знакомая Анастасии Ивановны. Не раздеваясь, стоя у двери прерывающимся от волнения голосом она сообщила:

– Ивановна, хорони куда-нито дочку. Колька с Веркой Губрея на Тоню науськали. Энтот супостат и ее заарестуить. Ну вы сбирайтеся, а я домой побегла, пока не заприметили.

– Тонюшка, – позвала Анастасия Ивановна дочь, – сбирайси живее. Уходить табе надо. Иди на грейдер к тете Лине. У нее перегодишь время.

Не проронив ни слова, Антонина собрала вещмешок, с которым пришла с войны. Кроме самого необходимого взяла с собой и шарф мужа.

У двери Антонина повернулась к матери, на короткий миг обняла ее одной рукой, поцеловала в щеку.

– До встречи, мама. Я вернусь, не переживай за меня. Все будет хорошо.

***

С большими предосторожностями, словно не по своей земле, а по вражеской территории дошла Антонина до дома тети Лины (родственницы по отцу Акулины Александровны Золотаревой). Там под присмотром двух сыновей тети Лины беглянка прожила несколько дней. Братья получили от матери строжайший наказ никому не говорить о гостье и никого чужого в дом не впускать. Надо сказать, что мальчишки выполнили материнский указ, и никто в хуторе не узнал, куда исчезла Антонина Шипикова.

Когда затихла поисковая суета, она окольными путями смогла добраться до Миллерово. Пожив несколько дней у родственников, Антонина уехала в город Петрозаводск Карело-Финской ССР. Там она после окончания курсов шоферов, работала на станции переливания крови водителем. Но перенесенные контузия и ранение сказались на здоровье, и Антонина перешла на должность санитарки в городскую больницу.

***

В марте 1948 года в Верхнедонской РО МВД и директору мясосовхоза пришло письмо от начальника автопункта Тында Амуро-Якутской магистрали, в котором содержалась просьба не отказать в выдаче пропуска Шипиковой Антонине Поликарповне, не задерживать ее и дать полный расчет для того, чтобы та могла отбыть на постоянное место жительства к мужу в поселок Тындинский Джелтулакского района Читинской области.

Это письмо получила Анастасия Ивановна. Она утаила его от Антонины, так как боялась за нее. Ведь все еще существовала юридическая формулировка «член семьи изменника Родины» (ст.58, п.1 УК РСФСР)

После амнистии, объявленной Указом Президиума Верховного Совета СССР от 27 марта 1953 года, Антонина начала искать мужа.  Однако, запросы в Московское Бюро розысков, в паспортный стол Уварского РОМ МВД Московской области и многие другие не дали результатов. Лишь вернувшись в 1955 году домой, Антонина узнала от матери о вызове и том, что пришло второе письмо от Константина.

Оставшись в хуторе, Антонина не теряла надежды на возвращение мужа или получение хоть какой-нибудь весточки от него.

До конца 1950-х годов Антонина Шипикова работала гуртоправом на Верхне-Гусынской ферме Шумилинского мясосовхоза. Своими трудовыми достижениями она снискала себе почет и уважение среди рабочих совхоза.

«…По праву первенство в соревновании принадлежит молодым гуртоправам фермы Верхне-Гусынской Шипиковой Антонине и Кузнецовой Зое, – писала Р.Никонова, секретарь комсомольской организации совхоза,[63] – А.Шипикова и З.Кузнецова в сентябре получили ежедневный привес каждого животного по 850 граммов. В этом гурте нет ни одного случая падежа». Привес животных в гурте Антонины за третий квартал 1958 года на три тонны превысил плановое задание.

28 января 1959 года в двенадцатом номере газеты «Колхозный Дон» вышла еще одна заметка об Антонине Шипиковой. «Заслуженным уважением пользуется среди рабочих В.-Гусынской фермы Шумилинского совхоза небольшой коллектив бригады животноводов, где бригадиром Шипикова Антонина… животноводы взяли обязательство постоянно повышать продуктивность скота… До конца 1958 года по этому гурту было сохранено все поголовье…».

В этом же году случилось то, чего больше всего боялась Анастасия Ивановна – Антонина встретилась с Верой Паршиной. Та, похоронив прежнего мужа, давно уже жила в Казанской с новым.

Вернувшись после очередной поездки в станицу, Антонина рассказала матери о том, как случайно встретила Веру и как «чуть не прибила ее» за то, что та стала виновницей ареста Константина.

– Чаво ж ты натворила, дочушка!!! – горестно воскликнула мать.

– А как я могла стерпеть, что Костя мой пропал, а эта гадина зубастая радуется жизни! Убить бы ее надо было. Да вот рука не поднялась.

– Оно и хорошо, что не поднялась. Но теперя, дочушка, бечь тебе надо опять с хутора, а не то вслед за мужем угодишь в холодные края. Веркин-то муж при должности в районе. Нешто ты думаешь, что она не использует момент, чтобы окончательно тебя угробить.

Антонина чувствовала, что этот ее отъезд будет окончательным. Она, как могла, старалась отсрочить день расставания с семьей, с Доном.

***

В 1960 году Антонина Шипикова покинула хутор. Ее новым домом стал город Темрюк Краснодарского края. Здесь она поступила на работу на рыбзавод, а вскоре познакомилась с Николаем Дудиным. Антонина и Николай стали жить вместе. 25 марта 1963 года у них родилась дочь Татьяна.

***

1967 год. Первое мая. В толпе демонстрантов идет Антонина с мужем, а на его плечах сидит веселая Танюшка. Ей не терпится поскорее «доехать» до карусели и покататься там на оленях, которых, почему-то, боится мама.

Вдруг Антонина почувствовала, как кто-то легонько постукал ее по плечу. Она обернулась, и чуть не задохнулась от резко участившегося сердцебиения…перед ней стоял тот, кого она до сих пор любила, но уже потеряла надежду на встречу с ним. Перед ней стоял Константин.

Для него это встреча тоже была неожиданной. Константин приехал в Темрюк несколько дней назад. И вот на первомайской демонстрации он увидел жену. Первым желанием Константина было подбежать к ней, крепко обнять… Но тут он заметил, что рядом с его казачкой идет мужчина с девочкой на плечах. Понаблюдав за ними, Константин понял, что это новая семья Антонины. От резкого укола в сердце Константин пошатнулся, но на ногах устоял. Придя в себя, он решил подойти к Антонине. Приблизившись к ней, он ощутил тот самый запах ее волос, который грезился ему во сне. Дрожащей рукой Константин похлопал Антонину по плечу. Та, обернувшись, словно остолбенела.

– Костя…, – прошептала она пересохшими губами.

– Тсс…, – Константин приложил палец к губам и кивком головы указал Антонине на ее спутника и легонько подтолкнул ее вперед.

До самого конца праздника Константин шел за Антониной, не проронив ни слова. На прощание он шепнул ей: «На днях приду к тебе. Попрощаться или забрать вас обеих. Тебе решать, моя казачка».

***

Прошло несколько дней.

Антонина с помощью Танюшки накрывала в беседке стол к ужину. Увлеченная хлопотами и разговором с дочерью, она не услышала, что во двор вошел Николай, а за ним Константин. Антонина увидела их, когда те уже подошли к беседке.

– Вот познакомься, – сказал Николай гостю, – моя жена Антонина, донская казачка, а это наша дочка Танюшка.

Константин, сделав вид, что не знаком с хозяйкой дома, представился:

– Александр.

– Рада познакомиться, – пряча под фартуком руки, тихо ответила Антонина. – Проходите к столу.

Во время ужина Антонина молчала, иногда взглядывая на гостя. Немногословен был и Константин. Он видел закипающие в глазах Антонины, слезы, видел, как тяжело ей сделать выбор. Любя всем сердцем свою казачку, он, чтобы избавить ее от терзаний, все решил сам.

– Спасибо, хозяюшка, за ужин. Мне пора уходить.

Константин встал и как тогда в сорок восьмом, поцеловал руку Антонины.

– Прощай, казачка.

Спазм сдавил горло Антонины, глаза наполнились слезами. Попрощавшись Константином, теперь уже навсегда, она поднялась с дочкой в ее домик, обустроенный в новой, необжитой птицами голубятне.

Вот и все… Все.

Антонина, обнимая дочь, долго беззвучно плакала. Холодная бездонная пустота образовалась в ее душе. И ничем нельзя было ее заполнить. Она росла, росла, затягивая в себя все эмоции и чувства. Антонина винила себя во всем: в том, что не нашла, не дождалась Константина, в том, что так и не смогла по-настоящему полюбить Николая, в том, что сама разрушила свое счастье. Густая беспросветная мгла окружила ее, которую рассеивала только Танюшка. Ради нее, ради ее счастья, Антонина должна была взять себя в руки.

***

Совместная жизнь с Николаем у Антонины не сложилась. Она не смогла, как ни старалась, дальше с ним жить, и решила, что честнее будет – уйти от него. А тут вскоре заболела дочка, нужно было менять климат.

В 1968 году Антонина и Танюшка переехали в станицу Тацинскую Ростовской области, где в то время жили ее мать Анастасия Ивановна и брат Василий. До 1991 года Антонина Поликарповна жила в Тацинской, работала в заготконторе, вырастила, выучила дочь.

Татьяна вышла замуж и поселилась в селе Жуковском Песчанокопского района. В 1991 году к Татьяне переехала мать. Растила вместе ней ее детей – Елену и Ивана.

В начале 2000-х годов Татьяна и Антонина Поликарповна начали поиски Поликарпа Кирилловича. А в 2004 году, не успев узнать их результата, Антонина Поликарповна умерла и была похоронена в селе Жуковском.

Только через два года Татьяна Николаевна Перцева выяснила судьбу своего деда.

***

По списку безвозвратных потерь Поликарп Кириллович считался пропавшим без вести 2 августа 1942 года в районе села Развильного.

В ходе поисков выяснилось, что Поликарп Кириллович служил минометчиком в 591 стрелковом полку 176 стрелковой дивизии, которая с 28 июля по 3 августа 1942 обороняла Песчанокопский район Ростовской области. Шли тяжелейшие бои. Позиции полков дивизии постоянно менялись. Не был исключением и полк Позднякова. Утром 31 июля полк дислоцировался в селе Жуковском, а к концу дня он переместился в район с.Развильное – х.Воздвиженский – х.Красная балка. Ночью Развильное заняла немецкая 13-я танковая дивизия, которая утром 1 августа, выйдя из села, встретила яростное сопротивление 591 полка. В этом бою пропало без вести более ста наших бойцов. От Развильного полк отступил в село Жуковское, за которое разгорелся ожесточенный бой. Вечером 2 августа 176 дивизия начала отступление из Жуковского и попала в окружение. Дивизия несла большие потери убитыми, ранеными, пропавшими без вести. В числе последних оказался Поликарп Кириллович. Он попал в плен и вместе со своими товарищами по несчастью был этапирован пешим ходом в лагерь для военнопленных, который располагался в оккупированном фашистами Таганроге. 8 сентября 1942 года Поликарп Кириллович Поздняков умер в госпитале, куда поступил из лагеря в состоянии крайнего истощения. Похоронен он в братской могиле на городском кладбище Таганрога.

---

[1] Комите́т бедноты (комбе́д) — орган Советской власти в сельской местности в годы «военного коммунизма», созданный декретами ВЦИКа от 11 июня и Совнаркома от 6 августа 1918 года.

[2] Части особого назначения (ЧОН, части ОН), Отряды особого назначения (ООН) — специальные вооружённые формирования, создававшиеся с 1918 года для борьбы с контрреволюцией и из коммунистов — рядовых членов ВКП(б)

[3] Долговременная огневая точка (ДОТ) — термин для обозначения капитального (как правило железобетонного) фортификационного вооружённого сооружения для долговременной обороны.

[4] «Теплушка» — вагон НТВ (Нормальный Товарный Вагон), переоборудованный под перевозку людей или лошадей, как правило личного и конного состава формирований вооружённых сил в России.

[5] Советское информбюро (Советское информационное бюро) (1941—1961) — информационное ведомство в СССР, образованное при СНК СССР 24 июня 1941 года. Основная задача Бюро заключалась в составлении сводок для радио, газет и журналов о положении на фронтах, работе тыла, о партизанском движении во время Великой Отечественной войны.

[6] Любанская наступательная опера́ция (7 января — 30 апреля 1942 года) — наименование наступательной операции советской армии в период блокады Ленинграда. Любанской операции предшествовала Тихвинская наступательная операция

[7] Трибунал — судебный орган, преимущественно высший, чрезвычайный суд, нередко (но необязательно) — военный, так или иначе противопоставленный регулярным судам общей юрисдикции.

[8] Плащ-палатка — носимое походное палаточное имущество на одного человека, выполненное из водостойкой ткани, может выполнять роль плаща и палатки.

[9] Синявинская операция (19 августа — 10 октября 1942 года) — наступательная операция Красной армии Волховского и Ленинградского фронтов, проведённая против 18-й немецкой армии группы армий «Север» с целью прорыва блокады Ленинграда в ходе Великой Отечественной войны.

Несмотря на то, что проведённая операция не привела к прорыву блокады, советские войска своим наступлением не позволили противнику осуществить план захвата Ленинграда под кодовым наименованием «Северное сияние», сковали значительные силы немецких войск и тем самым способствовали обороне Сталинграда и Северного Кавказа.

[10] Чадунюшка (диалект) — ребеночек

[11] Жалкенький (диалект) — милый

[12] РГД-33 — советская ручная граната, разработанная в 1933 году, являлась самой массовой ручной гранатой на вооружении РККА

[13] Прикладок сена(диалект) – небольшой стожок.

[14] Слезьми кричать (диалект) – горько плакать.

[15] «Похоронка» — документ (извещение), просторечная краткая разговорная форма определения официального извещения о смерти (гибели) или пропаже без вести военнослужащего или военнообязанного, присланного из войсковой части.

[16] В годы войны в ходу были так называемые треугольники. Письма без конвертов — свёрнутые простые листы бумаги

[17] Мелитопольская  наступательная операция — фронтовая наступательная операция войск Южного (с 20 октября 1943 — 4-го Украинского фронта) в ходе Великой Отечественной войны, часть второго этапа Битвы за Днепр — Нижнеднепровской стратегической наступательной операции.

Проводилась в период с 26 сентября по 5 ноября 1943 года по завершении Донбасской операции с целью освобождения Северной Таврии и выхода к низовьям Днепра, с тем, чтобы отрезать от основных сил и запереть в Крыму крупную немецкую группировку войск.

[18] Белорусская наступательная операция «Багратион» — стратегическая наступательная операция РККА   против вооружённых сил нацистской Германии, проводившаяся с 23 июня по 29 августа 1944 года в ходе Великой Отечественной войны. В ходе этого обширного наступления была освобождена территория Белоруссии, восточной Польши, часть Прибалтики и практически полностью разгромлена германская группа армий «Центр». Восполнить эти потери впоследствии Германия была уже не в состоянии.

[19] Аппаре́ль (от фр. appareil — «въезд») — пологая площадка, насыпь или платформа для подъёма и спуска техники, грузов, животных. В фортификации аппарель представляет собой наклонную площадку для ввоза орудий на бастионы и иные укрепления, спуска орудий и техники в окопы.

[20] Гурт – стадо крупного рогатого скота, объединенного по характеру хозяйственного использования, а также стадо однородных домашних животных

[21] Скучилси (диалект) – соскучился

[22] Ток – площадка с комплексом машин, оборудования и сооружений предназначенная для обмолота, очистки и сортирования зерна.

[23] Бурсаки – традиционное мучное блюдо казачьей кухни. Готовятся из пресного или дрожжевого теста в виде набольших пончиков (ромбовидной или круглой формы), изготовляемых путем жарки во фритюре.

[24] Маршевая команда – подразделение временного формирования, направляющееся для пополнения (доукомплектования) частей и соединений действующей армии и флота.

[25] Не допетрила(диалект) – не додумалась.

[26] Лупиться (диалект) – смотреть, засматриваться.

[27] ЦТС – центральная телефонная станция.

[28] Миусская наступательная операция  (17 июля – 2 августа 1943 года) – фронтовая наступательная операция войск Южного фронта РККА против немецких войск в Донбассе, имевшая задачу сковать, а при благоприятных условиях во взаимодействии с войсками Юго-Западного фронта разгромить донбасскую группировку гитлеровцев, не допустив переброску ее сил в район Курского выступа, где шли решающие сражения Курской битвы.

[29] «Сорокапятка» — 45-мм противотанковая пушка образца 1937 года, советское полуавтоматическое противотанковое орудие калибра 45 миллиметров.

[30] НП – наблюдательный пункт

[31] Операция «Винтергевиттер» («Зимняя буря») – стратегическая военная операция войск нацистской Германии против РККА по выведению 6-й армии Паулюса из окружения в районе Сталинграда. Закончилась поражением войск вермахта.

[32] Ростовская наступательная операция 1943 года (1 января – 18 февраля 1943 года) – наступательная операция войск Южного фронта при содействии Закавказского фронта; часть Северо-Кавказской операции 1943 г. Цель – освободить Ростов-на-Дону, отрезать пути отхода северо-кавказской группировке противника на север

[33] Приказ по 302 стрелковой дивизии 51 армии Южного фронта, 25 июля 1943 года №46/н

[34] Наградной  лист

[35] Ставка ВГК (Ставка верховного главнокомандования) – чрезвычайный орган высшего военного управления, осуществлявший в годы войны стратегическое руководство вооруженными силами.

[36] Кушери (диалект.) – Заросли.

[37] Донбасская операция (13 августа – 22 сентября 1943) – стратегическая военная операция Вооруженных сил СССР против войск нацистской Германии с целью освобождения Донецкого бассейна. Проводилась войсками Юго-Западного и Южного фронтов при поддержке азовской флотилии. Итогами операции стали продвижение советских войск на расстояние до 300 км, завершение освобождения Донбасса (в том числе городов Донецк, Таганрог, Мариуполь) и выход к Днепру. Были разгромлены 13 дивизий из состава немецкой группы армий «Юг».

[38] Мелитопольская операция  – фронтовая наступательная операция войск Южного (с 20 октября 1943  – 4-го Украинского фронта) в ходе Второй мировой войны, часть второго этапа Битвы за Днепр  –  Нижнеднепровской стратегической наступательной операции. Проводилась в период с 26 сентября по 5 ноября 1943 года по завершении Донбасской операции с целью разгрома в Северной Таврии 6-й армии немецкой группы армий «А», отошедшей на заранее подготовленный рубеж на реке Молочная, освобождения остальной части Северной Таврии и выхода к низовьям Днепра, с тем, чтобы отрезать от основных сил и запереть в Крыму крупную немецкую группировку войск.

[39] Проскуровско-Черновицкая наступательная операция (4 марта –  17 апреля 1944 года) – наступательная операция советских войск 1-го Украинского фронта, проведённая с целью разгрома во взаимодействии с войсками 2-го Украинского фронта основных сил немецкой группы армий «Юг». Часть наступления советских войск на Правобережной Украине 1944 года.

[40] Особист — оперуполномоченный особого отдела НКВД, в функции которого входило следующее: наблюдение за политическим и моральным состоянием подразделения; выявление лиц, чья деятельность квалифицировалась советским законодательством как государственное преступление – измена, шпионаж, диверсия, терроризм; выявление контрреволюционных организаций и групп лиц, ведущих антисоветскую агитацию; ведение следствия по государственным преступлениям под надзором прокуратуры с передачей дел в военные трибуналы.

[41] Силовая разведка или разведка боем – способ получения актуальной информации о противнике, идея которого заключается в навязывании ему боевого контакта со стороны специально подготовленных к этому частей. Считается действенным средством ведения войсковой разведки, но применимым только в тех ситуациях, когда возможности других методов уже исчерпаны.

[42] Львовско-Сандомирская операция (13 июля – 29 августа 1944г.) – стратегическая военная наступательная операция РККА против войск нацистской Германии и Венгрии с целью освобождения Западной Украины и занятия Юго-Восточной Польши. Итог операции – освобождение от немецкой оккупации территории Украинской ССР в границах 1941 года. Советские войска вышли на территорию Польши и форсировали Вислу, создав Сандомирский плацдарм.

[43] ДЗОТ – деревоземляная огневая точка, полевое оборонительное фортификационное сооружение, построенное из бревен, досок и грунта.

[44] Сандомирско-Силезская операция – наступательная операция войск 1 Украинского фронта. Являлась составной частью Висло-Одерской операции. Итоги операции: была освобождена южная часть Польши, в том числе важнейший Силезский промышленный район. Боевые действия перенеслись на территорию Германии.

[45] Пражская наступательная операция  6-11 мая 1945 года – последняя крупная стратегическая операция Красной армии в Великой Отечественной войне, в ходе которой была уничтожена немецкая группа армий «Центр» и часть сил группы армий «Юг», от немецких войск была освобождена  Чехословакия и ее столица Прага.

[46] Полсть (диалект.) – полог, покрывало

[47] Накинешся (диалект.) — укроешься

[48] Сигать (диалект) — прыгать

[49] Чудно (диалект.) – весело, смешно.

[50] Шуметь (диалект.) – кричать.

[51] Исцекаться (диалект.) – измучаться, известись.

[52] Шелужина (диалект.) – хворостина

[53] Поплуда (диалект.) – гулена

[54] Сколебнуло (диалект.) – зацепило, оцарапало

[55] Стивкались (диалект.) – извелись в ожидании

[56] Тялок (диалект.) – теленок

[57] Оскаляться (диалект.) – улыбаться

[58] Бурт – простейший тип хранилища сельскохозяйственной продукции, представляющий собой валообразную кучу корнеплодов, картофеля или капусты, уложенных на поверхность земли или в неглубокий (0,2—0,5 м) котлован и укрытых слоями соломы (торфа, опилок и т. п.) и земли. Вокруг бурта роют круговую канаву, защищающую хранилище от затопления талой и дождевой водой.

[59] Толокся  (диалект.) – топтался, возился.

[60] РО МВД  – районный отдел Министерства внутренних дел

[61] Губрей (диалект.) – толстогубый.

[62] Сепетить (диалект.)  – нервничать, проявлять  суетливую активность

[63] Газета «Колхозный Дон» №90 от 26.10.1958г.Рассказ написан на основе воспоминаний Поздняковой Анастасии Ивановны, Шипиковой Антонины Поликарповны, Бороздина Ивана Ивановича и фотодокументальных материалов, переданных автору Перцевой Татьяной Николаевной и Бороздиным Федором Ивановичем.

Имена и описание второстепенных и отрицательных персонажей вымышлены.

Всем известны строки из песни Рафаила Хозака «Вечный огонь» на слова Евгения Аграновича. Они, как нельзя более точно, говорят о том, что на борьбу с врагом встала вся страна. И действительно, в каждой семье «был свой герой». А в роду Поздняковых — Бороздиных их было четыре. Можно сказать, что воевала целая семья.

Бороздины в начале XX века жили в хуторе Огарёве (в настоящее время он входит в состав Краснофлотского сельского поселения Петропавловского района Воронежской области). Они были традиционной казачьей семьей. Жили дружно, придерживаясь обычаев предков, прививали и своим детям казачьи духовные ценности. Считались Бороздины казаками зажиточными: возделанная любящими руками земля всегда давала хороший урожай, радовала хозяйский глаз домашняя живность. Была у Бороздиных своя мельница, имели они постоянных наемных работников.

Лето 1914 года стало роковым для семьи. Мирная размеренная жизнь оборвалась с началом Первой мировой войны. На фронт ушли глава семьи Иван Илларионович и старший сын Алексей. Храбро сражались казаки, но не суждено им было вернуться в родной хутор.

В один из летних вечеров 1917 года  Бороздины услышали топот конских копыт на улице, который смолк возле их ворот. Бросив все дела, Евдокия Даниловна побежала к воротам.

– Наши, никак, приехали! Детвора, бягите отца с братом встревать.

Женщина открыла ворота, но вместо мужа и сына увидела помощника атамана. Тот стоял, виновато опустив голову, и дрожащими пальцами перебирал околыш фуражки. Он молча протянул хозяйке «казенную бумагу», тихо произнес:

– Прости, мать.

Земля ушла из-под ног казачки. Дочь Анастасия помогла ей дойти до крыльца. Девушка усадила мать, подняла «бумагу», которая выпала из ее обессилевших рук, и хотела уже прочитать, что там было написано. Евдокия Даниловна остановила дочь.

– Пойдем в дом. Там прочитаем, чтобы никто не видал. Да зачерпни мне воды напиться, чтой-то в горле пересохло.

Через некоторое время мать семейства тяжело встала и медленно, держась за перила, поднялась в дом. За ней потянулись притихшие дети. Прочитать извещение Евдокия Даниловна не смогла, буквы прыгали перед ее глазами. На помощь пришла Настя. Со слезами на глазах девушка дрожащим голосом сообщила семье, что Иван Илларионович и сын его Алексей погибли в одном из сражений.

Страшная весть обрушила сложившийся уклад жизни Бороздиных. Мать почернела от горя, и с каждым днем ее жизненные силы таяли. Все чаще она лежала на кровати, безучастная ко всему, и смотрела в пространство невидящими глазами. Промучившись пару месяцев, Евдокия Даниловна умерла. Все заботы о большом хозяйстве и о сестре с братом легли на плечи Анастасии. Осталась она одна с двумя малолетними детьми, а было ей всего шестнадцать лет. Помощи ждать не приходилось – у каждого в те годы было свое горе. Тяжело жилось Бороздиным. Как ни старалась Настя, хозяйство постепенно приходило в упадок. Пришла и еще одна беда в дом – утонула младшая сестренка. Анастасия дала себе слово, во что бы то ни стало, сберечь брата Ивана.

Весной 1919 года началось Верхнедонское восстание. Многое пришлось пережить Бороздиным. Видели они весь ужас событий, предшествующих восстанию, видели, как брат пошел на брата. Слышали они и отзвуки боя казаков с матросами под селом Богомоловым.

Шло время, маленький Ванюшка изо всех своих детских сил помогал Анастасии, да и сама она понемногу втянулась в ведение хозяйства. Но продразверстка помешала им встать на ноги. Мельницу национализировали, а что удавалось вырастить, изымали по «норме». Однако эти нормы обычно не соблюдались комбедовцами[1], зачастую выгребалось все.

 В этот тяжелый период высоко ценились лишние рабочие руки. К Насте потянулись сваты. Им казалось, что девушку, оставшуюся без родительской поддержки, будет легко уговорить на замужество. Вот только никто не хотел брать в семью лишнего едока, ее брата.

Как-то раз к Бороздиным пришла соседка, маленькая сухая старушка. Неестественно дружелюбная, она быстрым говорком сообщила Анастасии «радостную новость»:

– Настенька, счастье я табе в дом принесла. Оглянулся Господь наш милостивец на вашу сиротскую жизню. Я ведь не одна пришла, а с женихом для тебя. А жених-то какой, любая девка за него с грабушками пойдеть. Да он тебя выбрал. То-то счастье табе. Как за каменной стеной будешь за им.

Вслед за соседкой, отодвинув ее широким жестом в сторону, вошел высокий франтоватый парень. Он надменно сощурил глаза, оглядел небогатое убранство горницы, уселся по-хозяйски за стол.

– Становь, хозяйка, бутылочку, –  снисходительно улыбаясь, промолвил гость. Сурьезный разговор у нас будеть.

– Не водятся у меня бутылочки. Да и сурьезые разговоры на пьяную голову не ведуть.

В темных глазах Анастасии засверкали недобрые огоньки. Скрестив руки на груди, она приготовилась слушать «жениха». Тот удивленно поднял брови, взглянул непонимающе на девушку, но все же взял себя в руки и, постукивая ладонью по столешнице, продолжил:

– Хм… Ну что жа, нет, так нет. Придется насухую. А разговор вот об чем. Решил я, Настя, позвать тебя за себя замуж. Одна, да ишшо с дитем, ты не смогешь ныне прожить. Стал быть, замуж идтить надо табе. А мне как раз жена нужна. Хозяйство у меня крепкое, да рук не хватаить. Вот и будеть нам обоим хорошо.

Гость сделал небольшую паузу, свернул папироску и хотел уже прикурить, но, встретившись глазами с явно недружелюбным взглядом хозяйки, передумал. Он посмотрел на Ванюшку, прижавшегося к сестре, и продолжил:

– Хорошая ты девка, ладная, работящая, да вот только нахлебников мне не надоть. Но ты не тушуйся, я не гоню твово брата. Я в добрые руки его хочу отдать. Моему знакомцу из Вешенской как раз и нужны работники. Вот как отгуляем свадьбу, отвезем Ивана к нему.

Анастасия едва не задохнулась от возмущения. Она крепко прижала к себе брата  и зло, но негромко, ответила кандидату в мужья:

– А не пошел бы ты отсель, милый друг! Ты гляди, какой благодетель выискалси, замуж он меня позвал. И ты думаешь, что я с превеликой радостью променяю брата на тебя? Да как тольки язык твой повернулси, такое сказать? Пошел прочь с хаты, чтоб духу твово тут не было.

Жених надел фуражку, сдвинул ее набекрень.

– Гляди, как бы не пришлось пожалеть табе. Ишшо прибягишь ко мне…

Хлопнув ладонью по столу, он встал и, топая сапожищами, вышел из дома.

К Анастасии подсокочила соседка, ошеломленная уведенным. Хватая ее за руки, старуха затараторила:

– Не дури, Настя, хватит уже косоротиться от женихов. Ты таким манером всю жизню в девках могешь прокулюкать. Не супротився, иде ж ты такого жениха ишшо найдешь. Бяги за им, нехай ворочается. И что за беда, ежли Иван в работниках поживеть? Отдай яво, отдай! Не губить же табе жизню за-ради яво!

Девушка отстранилась от неудачливой «свахи», отступила от нее, закрывая собой Ванюшку, широко раскрытые глаза которого были полны слез.

– Как это отдай? В уме ли ты, тетка Нюра? На родную кровь наступить? Не отдам я брата. Никому не отдам! Дитё он ишшо малое. Раз суждено мне, останусь в девках, но Иван со мной останется. Как-нибудь проживем. Иди подобру-поздорову. А энтого твово жениха возвращать не буду, хучь и не проси. Иди. Гутарить более не о чем.

И, уже не обращая внимания на поспешившую удалиться соседку, наклонилась к брату, погладила его по темноволосой голове, осушая его слезы изнанкой фартука, успокаивающе сказала:

– Ванюшка, да что ж ты так расстроилси? Не слухай ты их, ради Христа. Злые они люди, нехорошие. Никому я тебя не отдам, даже не думай. Давай лучше приготовим сабе что-нибудь повечерять.

Занятые приготовлением ужина Бороздины успокоились, а Анастасия решила не принимать больше сватов. Слишком уж дорогую цену требовалось заплатить за замужество.

Однако судьбе было угодно наградить казачку за верность семье, долгу. В самый пик голода, в начале 1921года, Анастасия познакомилась с Поликарпом Поздняковым из станицы Шумилинской. Он был схож с ней внешним обликом: такой же стройный, черноволосый и кареглазый и также не по-здешнему утонченно красив. Молодые люди полюбили друг друга и полюбили так сильно, что даже голод, охвативший весь юг страны, не охладил их чувств. Осенью 1922 года Поликарп и Анастасия поженились и стали жить в доме Бороздиных. Мужу было шестнадцать лет, жене – двадцать один. Золотые руки были у Поликарпа. Не было, казалось, ремесла, которым бы он не владел. Несмотря на свой возраст, Поликарп и плотничал, и столярничал, и резал деревянную посуду, и был прекрасным сапожником. Под стать мужу была и жена. Она виртуозно владела техникой прорезного кружева «ришелье» и создавала настоящие шедевры. Анастасия обладала и даром художника, который приносил ей неплохую прибыль: она расписывала полы в горницах богатых казачек. Национализированная мельница Бороздиных без хозяйского глаза пришла в плачевное состояние, и сельсовет, чтобы избавиться от предприятия, висевшего мертвым грузом, вернул ее прежним владельцам. Поздняковы восстановили мельницу и пустили ее в ход. Работали и в поле, ухаживали за малочисленным домашним скотом, содержали в порядке двор, сад-огород. Им неизменно помогал Ванюшка. Для парнишки настало счастливое время. Муж его сестры относился к нему по-отечески, старался баловать, мастерил игрушки. Поликарп готовил Ваню и к будущей взрослой жизни: обучал его грамоте и ремеслам, которыми владел сам. Наибольшие способности мальчик проявил в сапожном деле, и на всю жизнь он запомнил уроки Поликарпа. По вечерам при свете керосиновых ламп Поздняковы занимались творческой работой: Анастасия рукодельничала, негромко напевая старинные казачьи песни, а глава семьи шил сапоги или расписывал деревянную посуду, изготовленную накануне, и рассказывал свои домочадцам сказки. В 1923 году семья увеличилась – Анастасия родила сыночка Алешеньку.

***

В 1924 году случилась засуха, платить продналог становилось все труднее. Поздняковы еле сводили концы с концами.

Жарким августовским днем  Анастасия, уложив спать сына, собиралась заняться ремонтом одежды, но ей помешал встревоженный Ванюшка, прибежавший с улицы.

— Ты чаво так всполошилси? – спросила сестра брата.

— Там Стешка-Кунгурка к нам идеть, а с ею дядьки при оружии.

— Бяги шумни хозяина нашего, он идей-то в саду должон быть.

Анастасия несколько раз качнула люльку, в которой спал малыш, поправила покрывальце и устало опустилась на скамью. «Какого же ишшо лиха ждать, — встревожено думала она, — … Видать, и до нас добрались».

Семья была в полном сборе, когда в дом без стука ввалилась толпа вооруженных людей. Это были члены отряда ЧОН[2], присланного в Огарёв для сбора продналога. Вела их хуторская активистка Стешка Аникина, прозванная Кунгуркой за малый рост и нескладную фигуру.

– Ну, Поздняковы, кончилося ваше время, – со злорадной улыбочкой заявила «гостья», заправляя под красную косынку коротко остриженные по городской моде светлые волосы.

– Это ж почему такое? – выступил вперед Поликарп, заслоняя собой жену и детей.

– Потому как вы – гадский элемент и супротивники Советской власти.

– Какие мы гады, Стешка, что ты мелешь?

– Мироеды вы и иксплататоры, – переходя на визгливый крик, выпалила Стешка, –  всю жизню на чужому горбу богатеете.

– Не на твоем ли? Замстило, либо, как мы табе пособляли за спасибо? То-то мы забогатели, – негромко ответил Поликарп, – и не ори так, дитя разбудишь.

– Мельницу вам возвернули, деньгу лопатой гребете, а налог не плотите, – не унималась Кунгурка, – Супротив власти идете?

– Казначейка какая нашлась. Откель ты могешь знать, какой нам с мельницы доход идеть? Она-то есть у нас. Да молоть нечего. Вот и стоить без дела.

Стешка порывалась еще что-то сказать, но ей помешал один из ЧОНовцев:

– Товарищ Аникина, прекращайте лишние разговоры. Мы не скандалить сюда пришли, – и, обращаясь к Поздняковым,  объявил, – Граждане Поздняковы, так как вы являетесь злостными неплательщиками продналога, у вас будет произведен обыск и изъятие имущества в счет покрытия недоимок.

И начался обыск. Поздняковы молча стояли у стены, не препятствуя «властям». Будь они вдвоем, можно было сопротивляться, поспорить, но они не хотели пугать детей, и злить  незваных гостей не рисковали, кто знает, на что те способны. В люльке заплакал разбуженный шумом Алеша. Анастасия взяла его на руки, и тут же к освободившейся детской постели хищно бросилась Стешка, стала перетряхивать пеленки, ощупывать подушонку.  ЧОНовцы обыскали весь дом, подворье, сараи, однако изъятого имущества оказалось недостаточно.

– Граждане Поздняковы, до покрытия недоимок по продналогу вы выселяетесь из дома, – заявил главный группы, – пока можете жить в летней стряпке. Сроку вам даем  две недели.

Семья переселилась в стряпку, совершенно неприспособленную для жилья. Спали на полу на соломе, ели впроголодь, работали день и ночь. Поликарп возил на продажу в Петропавловку посуду, сапоги, рукоделие жены. Им удалось все-таки накопить денег для покрытия части налога. Но тут семью настигло горе. Не выдержав тяжелых условий, умер Алеша, не дожив до года. После похорон сына Анастасия затосковала и однажды сказала мужу:

– Не могу я, Полиша, более жить в этом хуторе. Столько лиха я тут хлебанула. Всех родных потеряла. Только ты да Ванюшка у меня остались. Да и не оставят нас тут в покое, в мироеды, вон, записали. Бросить бы все и уйтить. А некуды.

Поликарп погладил по голове плачущую жену, прижал к себе Ваню. Хоть и у самого было тяжко на душе, но он поспешил успокоить своих родных.

– Не горюйте. Вместе мы не пропадем. Ты, Настюша, права, что не дадуть нам здеся жизни. Но уйтить есть куды. На Кубань уйдем. И уйдем, пока нас на выселку, как Титовых, не определили. Деньжат, что на налог скопили, на первое время хватить. Сбирайтеся.

– Да нам и сбирать-то нечего.

– Ну ишшо лучше, налегке пойдем.

На рассвете Поздняковы покинули ставший чужим для них хутор и отправились в дальний путь. В Краснодарском крае они поселились в приморской станице Бриньковской, где появилась на свет дочь Тоня. Как ни хорошо жилось переселенцам у моря, не смогли они забыть свою малую родину и в конце 1927 года вернулись на Дон.

***

В хуторе Николаевском Николаевского сельсовета Поздняковы начали новую жизнь. В феврале 1928 года у них родилась дочь Раиса. Чтобы прокормить увеличившуюся семью, Поликарп Кириллович, взяв в подмастерья Ивана, «ходил по хуторам чеботарить», то есть шил на заказ сапоги и легкую обувь – «чирики» жителям Николаевского и окрестных хуторов. Анастасия занималась воспитанием детей и ведением домашнего хозяйства.

В конце 1929 года началась организация мясосовхоза «Шумилинский» №23, а хутор Николаевский вследствие упразднения Николаевского сельсовета стал относиться к Шумилинскому.

Поздняковым предложили стать рабочими создаваемого предприятия. Анастасии Ивановне и Поликарпу Кирилловичу предстояло принять ответственное решение. Как это зачастую бывает в сельской местности, обсуждение важного вопроса состоялось вечером, когда семья, покончив с домашними делами, расположилась на скамье у печки.

– Настюша, я так думаю, что нам надо идтить в совхоз. Там и живые деньги плотють, и хозяйство не отымають, как в колхозах, – начал разговор Поликарп

– Да чего ж не пойтить-то, – ответила Анастасия, заплетая косички дочери, – терять нам все одно нечего. Хучь хозяйство не отымають, да у нас и отымать особо нечего. За два, считай, года не дюже-то и разжились. А семья растеть. Да и не век же вам с Ванюшкой по домам ходить чеботарить.

Поликарп посадил на колени, подбежавшую к нему Раису, обнял жену и Тоню, поцеловав ее в висок, и продолжил:

– Да оно мне не в тягость, беда в том, что заработок этот не дюже надежный, а в совхозе, сулятся, твердый оклад будеть. И о детях подумать надоть. Ивана приоденем да девчонкам на приданое накопим.

Так Поздняковы стали рабочими мясосовхоза. Их семья и правда росла: в августе 1930 года на свет появился Николай, а 13 октября 1934 – Василий.

Поздняковы, так же, как когда-то Бороздины, прививали своим детям  и Ивану с самого раннего возраста трудолюбие, ответственность, воспитывали в них любовь к семье, к Родине. Тоня была первой помощницей для своих родителей, за домашними делами находила время и для своих младших братиков и сестрички.  Будучи взрослой, она вспоминала те времена, свое детство, с нежной теплотой. «Семья наша была большая, но очень дружная, и мы, ребятишки, с малолетства без дела не сидели, старались помогать родителям в их повседневных хлопотах и заботах», – рассказывала она своей дочери. В 1932 году Антонина пошла в школу.

Иван, по настоянию Поликарпа, поступил в одно из Ростовских ФЗУ в группу подготовки водителей трамваев, чтобы, получив образование и профессию, остаться в Ростове. Каникулы юноша проводил в хуторе Сталинском, как в это время стал называться Николаевский. В один из своих приездов он познакомился с девушкой из хутора Третенского – Ксенией Ивановной Лебедевой. Эта встреча поменяла планы Ивана. После окончания ФЗУ он вернулся домой. В 1935 году Иван женился на Ксении и переехал к ней в Третенский – «вышел в зятья». Там Иван Иванович Бороздин стал работать в колхозе «Политотделец» инструктором Осоавиохима.  20 февраля 1937 года у Бороздиных родился первенец – Федор. Через несколько месяцев Иван Иванович, не успев насладиться отцовством,  был призван в ряды РККА. Службу он проходил в Ленинградском военном округе. 30 ноября 1939 года войскам этого округа был отдан приказ о переходе в наступление с целью «полного и окончательного разгрома белофинских агрессоров и разжигателей войны» началась советско-финская война, участником которой стал Иван Бороздин. Он прошел со своими боевыми товарищами через все испытания этой войны, наступал по пояс в снегу, в снег же прятался от финских «кукушек», терял друзей под огнем из вражеских неприступных ДОТов[3], на минных полях… Демобилизовался солдат через год после окончания войны.

***

На рассвете Иван Иванович Бороздин прибыл на поезде в город Миллерово и направился в Дом колхозника, где надеялся встретить кого-нибудь из земляков и с ним доехать до дома. В Миллерово находился окружком, куда регулярно ездили с докладами представители колхозов и совхозов севера Ростовской области.

У дверей Дома колхозника Ивана окликнули:

– Сосед, неуж это ты? В отпуск али навовсе?

Иван узнал в говорившем своего соседа, «колхозного курьера», Петра. Тот восседал на бедарке, запряженной высокой вороной лошадью.

– Здорово, Петро, – улыбаяясь шагнул к соседу Иван. – Навовсе. Да куда в отпуск? Дюже уж моя службица затянулась. А ты тут за какой нуждой? Домой когда правишься?

– Пакеты колхозные привез, квартальные. А домой сычас жа и отправляюсь. Садись, поедем вместях. И табе хорошо, и мне не скучно.

 – Спаси Христос. А я уж, было-к, сбирался искать попутную ехалку.

Долгий путь от Миллерово до Третенского путникам скрасили бесконечные разговоры о хуторских и городских новостях, о погоде, о политике. В хутор въехали, когда уже стемнело, а на небе взошла кроваво-красная луна, озарив степь розоватым светом.

– Ты глянь, Иван, какая луна всходить. И уж не первый день такое. Поганая примета, дюже поганая. Деды гутарють, к войне энто. Там, в городах, не слыхать чаво за войну? Кубыть, германцы затеваются на нас войной идтить?

– То-то и оно, Петро, что, видать, не миновать нам ишшо одной войны. Дюже неспокойно возля границы. Они, вон, германцы всю Европу под себе подмяли. Таперь на нас зубы точуть. А тольки вот нам про энто гутарить недозволено, а то враз паникером послывешь, али ишшо каким идолом назовуть. Так что ты дюже языком-то не ляскай.

– Да оно так… тут говори, да оглядайся… Вот он дом-то твой. Загутарились и не заметили. За малым не проехали. Я сычас кобылу на конюшню определю да домой. Завтрева встретимся, обмоем твое прибытие. Ну, бувай.

– Бувай, сосед. Спаси Христос, что довез до дома.

***

Ксения, сидя у окна, зашивала рубашонку сына. Она могла бы сесть с рукоделием у печки, все-таки теплее, но, поддавшись непонятному томлению, она расположилась у окна и время от времени посматривала на дорогу. Тускло горела лампа. В соседней комнате спали родители, а на печке мирно посапывал сынок Феденька. Тишину нарушали только мышиные шорохи и тихий стрекот рано проснувшегося сверчка.

Тихо скрипнула дверь. Ксения подняла голову и взглянула на вошедшего. Это был тот, кого она ждала долгие годы. Ксения застыла от неожиданности, и все не могла поверить своим глазам.

– Здравствуй, Ксенюшка дорогая! Неуж неугадала меня?

– Ваня, родный ты мой! Как же ты пришел? Я ведь цельный вечер в окошко выглядала, как знала, что ты ноне придешь! Да ты ж, небось, голодный! Я сычас накормлю тебя! С вечера борщичок остался.

 Ксения метнулась к печи не замечая, что детская рубашонка у нее так и осталась в руках. Немного помешкав, повесила ее на шесток. Взяла ухват, чтобы снять чугунок с борщом, но потом отставила его.

– А может, ты кашу тыкольную будешь?

– Погоди ты с едой, Ксенюшка, – Иван подошел к жене, снимая на ходу вещмешок. – Дай хучь наглядеться на тебя, не колготись ты так. Да и не голодный я, подснедали с Петром в дороге.

Иван одной рукой обнял Ксению, а другой гладил ее, словно маленькую девочку, по волосам.

– Федюшка наш иде?

– Да вон, на печке спить. Сычас разбужу, нехай на батьку поглядить.

– Не надо, Ксюша, не буди, нехай спить. Завтрева повидаемся.

Иван поцеловал ручку сына, свесившуюся с печки, сел на скамью, посадил рядом Ксению и продолжил:

– Расскажи мне, Ксюша, как вы тут живете.

– Да живем, как все. Не хуже и не лучше. В колхозе работаем. В этом году на трудодни хорошо пришлось. Жить можно. Федюшка все про тебя истолковался: «Когда папанька придеть, да почему его так долго нету?» То-то радости дитю будеть.

– А как наши в Николаевском?

– Сталинский он теперича. Али забыл?

– Да я по старой памяти.

– Ничаво живуть. Хучь в совхозе и получше нашего, да Антонина все ж таки опосля шастого класса школу бросила. В совхоз пошла, в Верхней Гусынке работаить. Я-то не видала, но люди гутарють, что в седле сидить, как, скажи, выросла на коне. И кони ее слухаются. Поликарп с Настей тоже в совхозе.

– Завтрева надбегу к ним. А сычас давай ложиться. Я-то пока вольный казак, а табе на работу идтить.

***

Третенский постепенно засыпал. Один за другим гасли огоньки в окнах. А над хутором висела зловещая красная луна, предрекая хуторянам, да и всей стране, великую беду.

***

22июня 1941 года. Из репродукторов прозвучало сообщение о нападении Германии на Советский Союз. И опять Анастасия Ивановна провожает родных на войну. В самые первые дни ушел на фронт ее муж, Поликарп Кириллович Поздняков, а через год он пропал без вести

***

Вслед за Поликарпом ушел на фронт Иван Иванович Бороздин. И вновь повез его поезд на север, но как же отличается эта поездка от первой, в тридцать седьмом. Вроде все как тогда. Так же стучат колеса, в открытую дверь «теплушки»[4] видны те же пейзажи, пролетают мимо те же города и деревни, на тех же станциях останавливается поезд.

Но во всем этом прежнем чувствуется новое – война. Поезд, на котором ехал Иван Иванович, иногда обгоняли эшелоны с военной техникой. На станциях несли вахту военные патрули, под «Прощание славянки» и женский плач отправлялись на фронт команды мобилизованных. Из репродукторов звучали не песни, а сводки Советского информбюро[5].

По прибытии в Московский военный округ Ивана Бороздина направили в подмосковный город Алабино. Там, после прохождения обучения, он в январе 1942 года был зачислен на должность помощника командира взвода в состав только что сформированного 115 отдельного гвардейского минометного дивизиона ракетной артиллерии. На вооружении дивизиона было восемь пусковых установок М-13 «Катюша».

В конце февраля, во время Любанской наступательной операции,[6] экипаж «Катюши» Ивана Бороздина в составе дивизиона участвовал в форсировании реки Волхов. Стояли сильные морозы, и лед был достаточно крепким, чтобы выдержать продвижение многотонных машин.

По примеру водителей «полуторок» с «Дороги жизни» решили ехать с открытыми дверями, чтобы успеть выпрыгнуть из машины, если она начнет проваливаться под лед. Но в экипаже было три человека. Как быть? Сидящий в центре в любом случае не успеет покинуть машину. Иван нашел решение, он разместился на подножке, а открытая дверь служила ему щитом.

Несмотря на ночное время, немцы вели минометный и артиллерийский обстрел Волхова. Одна из мин разорвалась перед «Катюшей», лед треснул, и машина с полным боекомплектом затонула. К счастью, бойцам удалось вовремя покинуть ее. В первые минуты они не чувствовали ничего, какое-то оцепенение охватило всех. Из этого состояния солдат вывел подбежавший командир взвода.

– Все живы? – прерывающимся голосом спросил он.

– Мы-то живы, – ответил Павел, водитель машины, глядя в черную полынью, – а что толку? «Катюша» наша потопла, и вытащить ее нечем.

– Тут ты прав. Нечем. А вот снаряды надо достать. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы они достались врагу. Придется вам, братцы, нырять, – сказал лейтенант, лицо которого стало белым, как снег, – Знаю, что задача почти невыполнимая, да другого выхода нет. Потеряем снаряды – загремим под Трибунал.[7] Выручайте, братцы, и себя, и меня.

 Командир снял с себя полушубок, шапку, отцепил от ремня флягу со спиртом и передал все это экипажу затонувшей машины.

– Простите, бойцы, – виновато улыбнулся он, – ничем больше не смогу помочь. Разве что пришлю кого-нибудь с плащ-палатками.[8]

Бойцы смотрели вслед удаляющемуся командиру, пока того не скрыла ночная темень.

– Ну что, братцы, стой, не стой, а снаряды сами не подымутся, придется лезть за ними. Командир прав, под Трибунал попадем, ежели все так оставить, – обратился к товарищам Иван.

– А ежели побарахтаемся, могёт быть, и спасемся, как энта лягушка, – согласился Павел.

– Ты, Антон, дождись посланца от командира, – дал Иван указание третьему бойцу, – соорудите с ним укрытие, чтобы костерок развесть и от немцев его заслонить, и нехай он обратно метется. А мы с Павлом пойдем нырять. Благо, машина недалеко от берега потопла.

Едва Иван погрузился в воду, он почувствовал, будто тысячи иголок вонзились в тело, от холода перехватило дыхание, и казалось, что сердце бьется где-то в горле. Но, пересилив себя, солдат нырял в воду, и доставал снаряды. Павел укладывал их в ряды, чтобы те не примерзли друг к другу. Через некоторое время Ивана сменил Павел, Павла – Антон, а Иван отправился в укрытие, чтобы отогреться. И так по кругу.

 Ветер усиливал и без того обжигающий мороз, но бойцы всю ночь доставали из ледяной воды военную ценность – реактивные снаряды. Секретная разработка советской военной промышленности не досталась врагу.

За этот подвиг «гвардии старший сержант Бороздин Иван Иванович Указом Президиума Верховного Совета СССР от 22 декабря 1942 г. награжден медалью «За оборону Ленинграда»».

В августе 1942 года Иван Бороздин в составе дивизиона участвовал в Синявинской наступательной операции.[9] 25 сентября 1942 года 115 гв. оминдн был «отведен в тыл, поступил в резерв фронта, а затем в резерв ставки ВГК».

Довелось Ивану защищать и Верхний Дон. «К началу контрнаступления под Сталинградом» дивизион был «переброшен на Дон, приблизительно на подступы к Богучару, очевидно оставаясь в распоряжении 4-го гвардейского стрелкового корпуса, и с декабря 1942 года, поддерживает огнем его наступление в направлении Чертково – Старобельск – Лисичанск – Лозовая». Близость дома усиливала тоску Ивана по семье, по родным. В редкие свободные минуты он смотрел в сторону Третенского и Сталинского (который он по-прежнему называл Николаевским), представлял, фантазировал, чем сейчас заняты его жена, сын, сестра с детьми.

«От ить, как устроен человек, – размышлял Иван, – Когда далёко от дома, то не дюже и тоскуешь, либо привыкаешь. А когда дом вот он, на машине несколько часов всего, так тоска прямо на ленточки душу рветь. Вон, птица какая-то лятить. В наш куток, не иначе: в Николаевский, либо в Третенский… Вот прилятить, сядеть на ставню, в окно заглянёть, а там Ксенюшка с Федюнькой, либо Настя с семейством… А когда я в родное окошко постучуся, ишшо неизвестно. Чаво ж людям-то крыльев не дадено. Слётал бы быстрочко, всех расцеловал и обратно. Когда уж мы далее тронемся, чтобы душа так не рвалася!»

И дивизион двигался. А вместе с ним шел на запад солдат Иван Бороздин. В начале февраля дивизион находился в Славянском районе Донецкой области близ деревни Семеновка. Противник оказывал активное сопротивление. Подразделение несло потери в личном составе и технике, а вскоре при отходе от деревни попало в окружение. Для выяснения обстановки была выслана разведгруппа, но ее пути отхода были заблокированы немцами. В результате боя с противником группа была рассеяна.

 Восемнадцать дней Иван скитался по лесу, не мог найти выхода ни к дивизиону, ни к партизанам. Всюду были немцы, везде была слышна их лающая речь. Немцы прочесывали лес. К ночи восемнадцатого дня голодный, промокший солдат в просветы между деревьями увидел деревеньку. Он вышел из леса и, крадучись, пошел по балочке, которая заканчивалась ложбинкой. На исходе ее Иван увидел хатенку с белеными стенами и голубыми ставнями. Чутко прислушиваясь, путник направился к ней. Вокруг царила тишина, и Иван отважился постучать негромко кончиками пальцев в окошко. Через некоторое время бесшумно отворилась дверь, и на расписное крыльцо вышла молодая, опрятно одетая женщина. Она приветливо улыбнулась изможденному солдату в истрепанной форме, а тот и не заметил, что за внешним дружелюбием женщины таится что-то недоброе.

– Скажи, хозяюшка, немцы есть в деревне?

– Есть, да они далёко, на энтом краю. Ты проходь, не стой на пороге.

Войдя в хату, Иван почувствовал давно забытый запах человеческого жилья: пахло хлебом, степными травами, маслом из лампадки, горевшей в Красном углу. С печки на солдата испуганно смотрел мальчишка лет семи-восьми.

– Это Митюнька, сынок мой, – ласково произнесла женщина, – Поздоровайся с дядей, Митюнь, – обратилась она к сыну и слегка взъерошила его русые волосы.

– Здравствуйте, – прошептал парнишка.

– Ты, солдат, разувайся, – деловито продолжила говорить хозяйка, – сымай одежу, Митюня тебе поможет ее развесить на просушку, да полезай к ему на печь грейся.

Иван разулся, с трудом снял с себя верхнюю одежду, вместе с Митюнькой развесил ее на шестке, потом расположился на печке. Казалось, что все складывается вполне благополучно, но гнетущее предчувствие не покидало Ивана. Слишком приветлива была хозяйка, и слишком напряжен был мальчонка. И при всем этом оба они избегали прямо смотреть на гостя, только иногда искоса взглядывали.

В комнату вошла хозяйка. Набросила на голову платок и, суетливо застегивая пуговицы пальто, сказала Ивану.

– Ты покуда отдохни трошки, а я тем моментом сбегаю к соседке за кислым молочком.

Женщина уже открыла дверь, но ее остановил оклик сына:

– Маманька, погоди!

– Чего стряслось, Митюшка?

Мальчик подбежал к матери, крепко обнял ее.

– Да что с тобой, сынок, не на всю же жизню расстаемся, – успокаивающе проговорила мать, гладя сына по голове, – Я скоро вернусь. Побудь пока с дядей. Да ты чего дрожишь так? Не захворал ли часом?

– Не. Я здоровый, – Митя отрицательно помахал головой, – Не хочу только, чтобы ты уходила. Останься, маманька, не уходи никуда

Мальчик прижался всем телом к матери и шептал как заклинание:

– Не уходи, не уходи, не уходи…

Женщина поцеловала сына в макушку, с трудом разжала его руки и пошла к выходу. Она открыла дверь и, стоя в черном проеме, улыбнулась Митюшке.

– Я скоро, сынок, живой ногой туда и обратно.

Иван услышал стук закрывающейся двери. Через некоторое время в комнату вошел Митя. Солдата поразила произошедшая в нем перемена. Мальчик опустил голову, ссутулился и как-то весь съежился. «Что он так прижух? – подумал Иван, – видать, чтой-то здесь не так». Митя, не глядя на гостя, долго смотрел в окно, потом негромко сказал:

– Дядя, уходи, маманька не к соседке ушла, а за немцами.

Иван соскочил с печи, стал спешно одеваться. Непросохшая одежда прилипала к телу, с трудом натягивалась

– Тебе есть куда уйтить, Митюнь?

– Тетя тут рядом живет. А что?

– Как немцы и мать войдут, беги с хаты. Через окно хотя б.

Впервые за вечер мальчик посмотрел в глаза солдату.

«Да милое ты мое дитё, – глядя в наполняющиеся слезами детские глаза, подумал Иван, – понял, сердешный, что не увидить больше мамку. Хучь она и гада, но ему-то самая родная. Как же ж тяжко табе, чадунюшка[10] мой жалкенький[11]».

– Убивать их будешь? – почти шепотом спросил Митя.

А Иван ничего не смог ответить. Да и как можно было сказать ребенку, что мать его скоро погибнет. Митя все понял без слов. Он взял с комода коробку, открыл и снова закрыл ее. В коробке были фотографии. Прижимая к себе сокровище, мальчик вышел, вернулся уже одетым в кроличью шапку, шубейку и валенки.

Иван вышел из хаты, обошел ее, занял место у окна, откуда ему были бы видны входящие.

Вскоре в хату вошла хозяйка. За нею – несколько эсэсовцев. Убедившись, что Митя выбежал на улицу, Иван разбил окно и бросил в него последнюю РГДшку.[12] Грохот взрыва заставил солдата втянуть голову в плечи, но сильнее взрыва его оглушил пронзительный детский крик:

– Маманька, прости-и-и-и-и-и-и!

Оглянувшись, Иван в отсветах пожара увидел Митю, прижимавшего к груди коробку с фотографиями. Вскоре вдалеке послышалось стрекотание мотоциклетных моторов. Митя исчез в темноте, а Иван решил укрыться в прикладке сена[13], уходить в ложбинку пока было опасно. Несколько часов немцы прочесывали окрестности, но, на счастье солдата, они не догадались обыскать прикладок. Когда установилась тишина, Иван покинул убежище и вернулся в лес, в ту же ложбинку. Проситься на ночлег в другой дом он не захотел.

«Нехай что будеть, то и будеть. Не пойду уже никуда. Кто его знаеть, на кого попаду. Не хочу более никого сиротить. Вон как погано с Митюнькой поступил. Дитё меня спас, а я его матерю убил, отблагодарил называется. Что Бог дасть, то и будеть, в деревню не пойду. Мало немцы сирот понаделали, не хватало ишшо, чтобы из-за мене детишки слезьми кричали[14]».

Утомленный тяжкими думами солдат заснул. Проснулся он утром от хруста веток.

«Ну, вот и все. Отвоевалси, – подумал Иван, – нашли-таки, гады». Он повернулся на живот и осторожно подполз к кустам, росшим на крае ложбины. «Тьфу ты! Баба! От ить до чаво фрицы довяли – баб уже пужаюсь. А чаво ей тут запонадобилось? Чавой-то ишшеть… Хворост сбираить…»

Женщина приближалась к Ивану. И, наконец, увидела его. Прежде чем подойти ближе, она посмотрела по сторонам. Не выпуская вязанку хвороста из рук, женщина спустилась в ложбинку.

– Солдат, ты как тут очутился? Бой-то давно уж был.

– От своих отбилси. Не помню, сколько дней по лесу скитаюсь.

– Как же ж тебя немцы не обнаружили?

– Ды-к кто зни…

– Видать, кто-то дюже за тебя молится. А у нас вчера Аниську взорвали, пацаненок ее невесть куда пропал. Вот немчуры-то набежало! Ишшут, кто это сотворил. И в логу этом они были. Знать, разминулся ты с ими. Ты вот что, солдат. Переднюй уж тут, а как будеть вечереть, придеть связной, придумаем, что с тобой делать. На вот хлебца пожуй, да не доразу весь ешь, а по чуть.

Женщина вынула из-за телогрейки завернутую в тряпицу краюшку хлеба, подал Ивану и стала подниматься из ложбинки. На верху подъема она опять посмотрела по сторонам и скрылась из виду. Солдат опять остался один. «Ушла. Небось и энта немцев приведеть. Ишь, хлеба оставила. Либо прикормила, чтоб не сбёг? Ну да ладно. Подъем трошки. Помирать, так сытым».

Долгим был этот день. Каждый шорох, треск сучьев заставлял Ивана затаиваться и напряжённо вглядываться в направлении звука. Дурные предчувствия солдата все же не оправдались. Вечером, действительно, пришел связной от партизан.

 В партизанском отряде Ивана накормили, обогрели. Три дня солдат отлеживался, восстанавливал силы. Партизаны же тем временем проверяли достоверность сообщенных Иваном сведений. Выяснилось, что, согласно оперсводке штаба 115 отдельного гвардейского минометного дивизиона (с которым сотрудничали партизаны) шестого февраля пропала без вести группа бойцов, в составе которой был и старший сержант Бороздин.

А Иван, желая как-то отблагодарить Митю за свое спасение, решил обелить перед партизанами его мать. Он рассказал им, что якобы немцы сами пришли в дом в отсутствие хозяйки, а та, вернувшись домой, ценой собственной жизни задержала их, чтобы дать возможность Ивану бросить в окно гранату.

«Нехай это и брехня, – думал Иван, – а все одно правды никто не узнаить. Зато Митьку за матерю клевать не стануть».

На четвертый день пребывания Бороздина в отряде партизаны связались с деревенским старостой, который только прикрывался этой должностью, а на самом деле сотрудничал с отрядом. Вместе с ним они придумали, как вывести  Ивана за линию фронта.

Вечером к Ивану с каким-то свертком подошел связной отряда.

– Вот табе, Иван, одежа. Переодевайся и пойдем.

– Да тут жа все бабское! – воскликнул изумленно Иван, развернув сверток.

– Так будет лучше. Ты худенький, за бабу издаля сойдешь. А тем более, когда поброешся.

– Ну так, значить так. Хучь во что оденусь, лишь бы скорей к своим возвернуться.

 Как только стемнело, Иван в сопровождении связного двинулся в путь. До линии фронта дошли благополучно (связной знал безопасный маршрут), пересекли полосу отчуждения, и тут случилась неприятность. На оклик часового «Стой! Кто идет?» Иван ответил паролем. Тот оказался неверным. У солдата моментально пересохло в горле.

– Ну и что теперя? – шепотом спросил он спутника, – Как доказать, что я свой?

– Пойдем, видать, обратно. Попробуем выяснить, в чем дело. Могет быть пароль сменился, или ишшо что. Погодим, когда связной от них придет. Не жить же табе на нейтралке.

 Иван задумался. Свобода так близка, несколько шагов, да вот не пройти их никак. А позади – враг. Нет, солдат не искал безопасного места. На войне его нет. Смерть могла настигнуть и в партизанском отряде, и в регулярной армии. Разница в том, что если придется погибнуть, то лучше среди своих товарищей. По крайней мере, родные узнают, где похоронен солдат. Хуже нет – пропасть без вести.

– Нет, браток, не возвернуся я к вам, – решительно сказал Иван, снимая с головы белый платок, – пойду с белым флагом. Лишь бы линию фронта перейтить. А там видно будеть. Небось, разберутся.

– Удачи тебе, солдат.

***

За время отсутствия Ивана Бороздина произошла передислокация войск. 115 гв. оминдн был переведен в резерв фронта для восстановления. Место дивизиона заняла другая военная часть, в расположение которой вышел Иван. Опять проверки, выяснения, подтверждения… наконец, солдат добрался до своего дивизиона. Здесь Иван Бороздин узнал, что командование, посчитав его пропавшим без вести, отправило его семье «похоронку».[15] В первый же удобный момент, солдат поспешил написать письмо домой. Долго горевать семье Бороздиных не пришлось. Вслед за казенным письмом Ксения получила долгожданный треугольник.[16]

 После освобождения Семеновки Иван Бороздин смог вырваться в деревню на короткий срок, чтобы попытаться найти своего Митю. Как оказалось, парнишка долгое время скрывался у своей тети, и до самого прихода Красной Армии никто не знал, где он находится. После отступления оккупантов, Митя вышел из своего укрытия, но так и остался жить у тети.

Солдат нашел своего маленького спасителя.

– Здравствуй, Митюнька. Вот и довелось нам ишшо раз встренуться.

– Здравствуй, дядя Иван.

– Ты прости меня за маманьку, сынок, – глядя в землю и сжимая ремень висевшего за спиной вещмешка, сказал Иван.

– Да что ты, – тихо ответил парнишка, вздохнул и продолжил, – Нешто я не понимаю… война…

– Жизнью я табе обязан, да вот отблагодарить нечем, – Иван достал из кармана серебряный портсигар и протянул Мите, – возьми, пожалуйста, трофейный. Его немцы у кого-то из наших взяли. Хочешь, на память оставь, а нет, так сменяете на что.

– Спасибо, дядя Иван. Да ишшо за то спасибо, что за маманьку мою партизанам хорошо сказал. Нехай она хучь после смерти героем стала, да меня фашистенком дражнить перестали.

Пожав друг другу руки, мужчины расстались, чтобы уже никогда не встретиться, но память о своем маленьком спасителе Иван Иванович Бороздин пронес через всю жизнь.

***

115 гвардейский отдельный минометный дивизион в течение марта-апреля 1943 года восстанавливался в резерве фронта. В августе 1943 года началась Донбасская наступательная операция, в ходе которой за сорок дней был освобожден Донецкий каменноугольный бассейн. Участником этой операции в составе дивизиона был и Иван Иванович Бороздин. Довелось ему освобождать город Мелитополь в сентябре 1943 года (мелитопольская наступательная операция).[17] Дивизион Ивана Ивановича к тому времени был переведен в 11-й танковый корпус.

Фронт катился на запад, и все дальше и дальше уходил от родных мест гвардии старший сержант Бороздин.

***

Июль 1944 года. Ковельский район. Полным ходом идет Белорусская наступательная операция «Багратион».[18] 8 июля старший сержант Бороздин получил задание «выбрать выжидательную позицию в районе севернее м. Миляновичи». Прибыв в указанный квадрат, Иван Иванович провел тщательный осмотр места, где предположительно должен был дислоцироваться дивизион. После некоторых размышлений и «примерок» старший сержант остановил свой выбор на возвышенности, вершина и склоны которой идеально подходили для устройства аппарелей.[19]

«Вот на этом бугорку и поставим «Катюши», – размышлял Иван Иванович, – трошки подровняю, и будеть самое то».

Он уже хотел срыть саперной лопаткой неровности, когда заметил, что они расположены в определенном порядке.

«Мины! Что ж делать-то? Бечь к своим – времени много потеряем… Была не была, сам попробую. Видал же, как оно делается. Ну, Господи, благослови…».

С величайшей осторожностью при помощи ножа Иван Иванович стал обследовать холмики. Через несколько часов напряженной работы, он извлек из будущих аппарелей шесть мин. Задача командования была выполнена. Колонна М-13 была готова выдвинуться на подготовленные позиции, но в последний момент маршрут следования был изменен. «Катюшам» предстояло идти по непроверенной дороге. Старший сержант Бороздин не стал рисковать машинами и, как следует из наградного листа, «при движении колонны на НП… прежде чем пропустить машины, просмотрел дорогу, где…извлек несколько мин».

9 июля после неудачного наступления советских войск немцы начали контратаку. Для оказания помощи нашим танкистам Иван Иванович должен был «провести машины на опорный пункт». Поставленная задача казалась невыполнимой, так как наступление пехоты противника на позиции 11 танкового корпуса шло при поддержке танковой дивизии «Викинг» и сопровождалось интенсивным артиллерийско-минометным огнем. Лавируя между воронками, уклоняясь от взрывов, на полной скорости гнал колонну «Катюш» гвардии старший сержант и «привел машины раньше срока, чем было обеспечено быстрое производство залпа и вовремя отбита контратака противника в районе деревни Парыдубы Ковельского района».

 23 июля 19434 г. гвардии старший сержант Бороздин Иван Иванович за доблесть и мужество, проявленные в ходе операции «Багратион» был награжден орденом «Красная звезда».

Дорогами войны прошел Иван Иванович пол-Европы. Освобождал города Варшаву, Радом, Гнезно, форсировал Вислу, за что был награжден благодарностями Верховного Главнокомандующего, орденом Отечественной войны I степени, медалями «За освобождение Варшавы», «За взятие Берлина», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг». Войну старший сержант окончил в Берлине, куда въехал на одном из танков 11 танкового корпуса. Дважды был ранен Иван Иванович: в голову и в позвоночник, но неизменно возвращался в свой дивизион.

25 сентября 1945 года на основании указа Президиума Верховного Совета СССР Иван Иванович Бороздин был демобилизован «как родившийся в 1915 году». Вернувшись в Третенский, он работал в колхозе разнорабочим, затем парторгом. В 1946 году у Бороздиных родился сын Алексей. В этом же году они переехали в хутор Мельняковский Вешенского района. Хутор входил в состав колхоза имени Сталина, позже  в состав совхоза «Дударевский». Иван Иванович получил должность заведующего молочно-товарной фермой, а также он был парторгом бригады.

 В 1969 году по направлению руководства Иван Иванович прошел обучение по специальности осеменатор. После овладения новой профессией он перешел на работу в МТФ в хуторе Лосевском, где на 47 гектарах паслись многочисленные стада крупного рогатого скота.

  В 1977 году сын Федор предложил Ивану Ивановичу и Ксении Ивановне переехать в станицу  Шумилинскую, где сам жил с 1961 года. Не хотели Бороздины покидать свой дом, построенный собственными руками, поэтому переехали к сыну вместе с домом. Здесь Иван Иванович прожил девять лет, окончив свой земной путь 17 июля 1986 г.

***

15 мая 1943 года. Полдень. На стойле у водопоя отдыхает насытившийся за полдня совхозный гурт,[20] нежится под ласковым солнцем. Раскинувшаяся вокруг донская степь зеленеет первой травкой, благоухает ароматами ландышей и цветущего терновника. В небесной выси парит пара степных орлов. Птицы будто танцуют в воздухе: то отдаляются друг от друга, то сближаются, выделывая замысловатые пируэты. Неподалеку от гурта, в тени куста боярышника, расположились на привале гуртовщики. Рядом, пофыркивая и звякая удилами, пасутся их стреноженные лошади. Картина настолько мирная, что поневоле можно забыть о войне, которая все еще гремит, все еще уносит тысячи жизней. И война все-таки напомнила о себе. На стойло прискакал дежурный из сельсовета. Он спешился и подошел к гуртовщикам.

– Здорово живетя, пастухи, – прозвучало тихое приветствие.

– Слава богу, – вразнобой ответили гуртовщики, – За какой нуждой приперси, либо скучилси?[21]

– Да тут, ребяты-девчаты, такое дело…, – замялся посланец.

Гуртовщики неспешно поднялись, подошли к нему, встревоженно-вопрошающе переглядываясь друг с другом.

– Ну?                                                                                          

– Вы не браните мене дюже…, – парень, не глядя на подошедших, теребил тесемки заношенной папки, которую вытащил из чересседельной сумки.

– Да хорош уже яишную скорлупу перебирать! Говори путем, че стряслось. За че это мы тебе бранить должны?

А посланец все не решался продолжить говорить. Он смотрел по сторонам, сбивал кепкой пыль с брюк, как будто старался оттянуть неприятный момент.

– Ты долго ишшо молчать собираешси? – в голосе говорившего звучало плохо сдерживаемое раздражение.

Сельсоветский дежурный обратился к Антонине.

– Повестка тебе, Тоня, пришла. На фронт призывають. Вот, получи и распишись.

Он протянул девушке мобилизационное предписание и бланк. Та отрешенно взяла бумаги, расписалась в получении предписания. «Мама моя, мама, как же ты теперя одна с малыми детями останешси» – это была первая ее мысль.

– Тонь, директор тебе домой отпустил. Там, вещи собрать, со своими побыть напоследях, – несмело потянул Антонину за рукав парень, видя, что та не трогается с места.

– Поехали! – сбросив с себя оцепенение, решительно сказала девушка. Она растреножила коня. Едва коснувшись носком сапога стремени, взлетела в седло и галопом поскакала в хутор. Антонина не видела дороги, не слышала и зова «сельсоветчика»: «Тонь, погодь трошки, я за тобой не угонюся!» Целиком полагаясь на чутье своего скакуна, девушка погрузилась в свои мысли. А они сменяли друг друга с лихорадочной быстротой. Антонина то плакала от жалости к матери, от предстоящей разлуки с родными местами, семьей, лошадьми; то, преисполненная злой решимости мысленно обращалась к врагам: «Сволочи, падлюки, не будеть вам от мене пощады. Ежли дадуть шашку, в капусту порублю всех к энтой матери!» Эти мысли сменялись размышлениями о том, на какой фронт, в какой род войск она попадет. Конечно, предпочтения девушки были на стороне кавалерии.

Вот и совхозный ток.[22] Здесь мать Антонины, Анастасия Ивановна, вместе с другими рабочими подготавливала семена к яровому севу.

– Ивановна, глянь, Антонина твоя лятить. Чегой-то, видать, случилось, – отвлек Анастасию Ивановну оклик одной из работниц.

Та выпрямилась, посмотрела в сторону ворот тока, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба, да так и осталась стоять с зерновой лопатой в другой руке. В тревожном ожидании Анастасия Ивановна смотрела на приближающуюся дочь. А та соскочила с коня, привычным движением перекинула уздечку на седло и, опустив голову, шла к матери.

– Мама… Мамочка! – Только и смогла сказать Антонина.

Столько безысходной тоски было в голосе дочери, что у матери до боли сжалось сердце и заныло в солнечном сплетении.

– Отец?

Антонина отрицательно помотала головой, и по её запыленному лицу потекли слезы, пересекая полосы, оставленные их предшественниками, пролитыми во время скачки по степи.

– На войну мене забирають… Вот отпустили собраться.

Мать прижала руку к лицу, прикрыв ею рот, другой рукой притянула к себе дочь.

– Ой…ой… ой…, – простонала она, горестно покачиваясь, потом посмотрела на подруг. – Девки… бабы…, – и замялась.

– Да чаво уж там, Ивановна. Иди, побудь с дитем. Нешто мы не понимаем, – прозвучали голоса.

***

По безлюдной хуторской улице шли две женщины: мать и дочь. Шли молча, каждая думала о своем. «Хозяин не пишеть уж пошти год, а тут и дитё родное в энто же пекло идеть. Кто зни, как оно там обернется…» – размышляла Анастасия Ивановна. А Антонина по-прежнему терзала себя мыслями о том, что оставляет мать без поддержки. За женщинами понуро брела оседланная лошадь, будто предчувствуя разлуку со своей наездницей.

***

Не привыкшая «на людях» проявлять эмоции, Анастасия Ивановна дала волю чувствам лишь, когда вошла в дом.

– Не бабское энто дело война, – ворчала она, бесцельно ходя по комнате, переставляя посуду на столе, – слыханное ли дело, девкам наравне с солдатами воевать. Какой там с тебе прок будеть: по полю бегать да винтовкой махать?

– Мамочка, сычас время такое. Все воюють, женщины тожеть: врачи, телефонистки, зенитчицы, – робко отвечала Антонина, стараясь успокоить мать.

– Все одно, не дело энто. Бабья забота с войны свового солдата ждать. А ежли яво нет, то трудом своим войску пособлять.

– Да не рви ты мне душу, маманя, – взмолилась дочь, – У мене и так сердце кровью обливается: дюже уж жалко тебя с детями одну оставлять. Да ить немцы что творять, сама слыхала за Мигулинский район. Они ж ни старых, ни малых не щадять.  Раз Родина призвала, надо идтить. Под твоей юбкой хорониться не стану.

– Да видать, и табе не миновать солдатской доли. Да и то рассудить, ежли один схоронится, другой… Ты, Тонюшка, не серчай дюже. Оно у любой матери душа за дитем болить.

– Мамочка, давай не будем с тобой спорить перед разлукой. Ноне вечер, да завтрева день, вот и все что у нас времени осталось.

Антонина, как маленькая девочка прильнула к матери, а та гладила ее по черным растрепанным волосам, орошая их горючими слезами.

– И то верно, дочунюшка, криком дело не поправишь, – согласилась мать, – Ты уж прости меня, моя хорошанушка. Дюже ж тяжко на душе стало, вот и наговорила.

– Все будет хорошо, мама. Могеть быть, я там и папу разыщу. Вон, дядя Ваня тоже долго не писал, дажеть извещение пришло, а потом объявилси. Я вернусь.

– Ну, будя, Тонюшка. Сбираться надоть. Харчишков табе на дорогу собрать, до из одежи чаво.

Сборы прошли относительно спокойно. Да и незачем было тратить на эмоции драгоценное время. Анастасия Ивановна понимала, что в трудный для родины момент, негоже оставаться в стороне. Понимала умом, но вот материнское сердце протестовало. Однако, чтобы не терзать свою дочь переживаниями, мать смогла взять себя в руки. А еще по казачьему поверью перед проводом воина на фронт нельзя было плакать, это сулило ему скорую смерть.

Достаток в многодетной семье Поздняковых был невелик, но, чтобы дочь не выглядела хуже других, Анастасия Ивановна сшила ей юбку из темной в мелкий цветочек ткани, отдала свою нарядную кофту «на выход»,  и на случай прохладной погоды – жакет. В котомку Антонина положила приготовленные матерью бурсаки,[23] сало и вареную в мундире картошку. Вот и все имущество.

От районного центра – станицы Казанской, где формировалась маршевая команда,[24]  новобранцы отправились на совхозной подводе. Возница не торопил коней. Жалея своих пассажиров, он давал им возможность проститься с родными краями. Из Казанской будущие солдаты выехали уже на «полуторках», ведь путь предстоял неблизкий – в город Каменск-Шахтинский. Мост был разбит летом 1942 года во время первого налета немецкой авиации. Обгоревшие его остатки были первой приметой войны, увиденной призывниками из дальних хуторов. На пароме машины переправились через Дон, разграничивавший Верхнедонской и Мигулинский районы и в течение полугода служивший линией фронта. Во время переправы взоры верхнедонцев были устремлены на уплывающий левый берег. Кто знает, доведется ли вернуться обратно? Каждый старался запечатлеть в памяти родные пейзажи. В Мигулинском районе повсюду были видны страшные последствия оккупации: сожженные, разрушенные дома, сгоревшая советская и немецкая военная техника, воронки от взрывов, почти пустынные улицы. При виде этой удручающей картины ненависть к врагу постепенно заглушила в сердцах новобранцев тоску по дому.

***

К полудню 17 мая машины с верхнедонскими призывниками прибыли на военно-пересыльный пункт Каменска. Прозвучала команда «Приступить к выгрузке». Тоска по дому с новой силой накатила на Анастасию. Ведь эта «полуторка» – последнее, что связывало ее с Николаевским, с Казанкой, в глубине протекторов ее колес, наверное, еще сохранилась родная земля. А вот между досок кузова застряла сухая травинка. Скорее всего, на этой машине возили сено с донских покосов. В последний момент перед тем, как спрыгнуть с кузова, Антонина увидела маленький камешек в углу. Украдкой она взяла его и положила в карман юбки, юбки, сшитой мамиными руками. «С Казанки камешек, или ишшо откуда-нибудь с района. Нехай у мене будеть, навроде, как я Казанку с собой взяла. Как же это я не допетрила[25] земельки с Николаевского в узалок завязать».

Несколько часов новобранцы отдыхали. Затем их, необученных, необмундированных распределили по военным частям, нуждающимся в пополнении. Антонине предстояла служба в роте связи 823 стрелкового полка 203 стрелковой дивизии, которая на тот момент вела бои на Миус-фронте. В одном строю с новичками стояли представители 203 дивизии, прибывшие за техникой и «людским составом». Рядом с Антониной оказался высокий черноволосый лейтенант-артиллерист с волнистым чубом, по-казачьи выбивающимся из-под фуражки и медалью «За отвагу» на груди. Чувствуя временами на себе взгляд офицера, Антонина с нарочитой строгостью размышляла: «Тоже мне, нашел время на девок лупиться[26]. Кобелюка, по всему видать». Но девушка обманывала сама себя. Ей на самом деле приглянулся черноволосый красавец, а взгляд его карих глаз будто окутывал чем-то мягким и теплым. Чтобы скрыть свои истинные эмоции, Антонина делала вид, что с чрезвычайным вниманием слушает выступающего.

После окончания построения маршевая часть строевым шагом отправилась на железнодорожный вокзал. Маршевики, призванные первый раз, не прошли строевую подготовку, и поэтому часто сбивались с шага. Не была исключением и Антонина. Ловя слегка насмешливые взгляды лейтенанта, она сбивалась еще чаще, старалась сосредоточиться на счете, но все было напрасно.

– Не сбивайся, – услышала Антонина. Несмотря на то, что слова эти были произнесены ласковым бархатистым голосом, на то, что возле виска девушка ощутила дыхание, склонившегося к ней лейтенанта, она так сурово взглянула на говорившего, что тот сразу перестал улыбаться. До самого вокзала шли молча. А там уже под парами стоял поезд. Прибывшие из сельской местности новобранцы совсем смешали шаг, ведь они впервые увидели железную дорогу, поезд и паровоз – эту огромную стальную махину.

Прибыв к месту назначения – на Миус-фронт, в район Саур-Могилы, Антонина потеряла из виду лейтенанта, а вскоре тяжелые военные будни почти вытеснили его образ из памяти девушки. Антонине было всего восемнадцать лет, а ей предстояло начать свой боевой путь с одной из самых кровопролитных битв, сравнимой по кровопролитности и плотности огня со Сталинградской и Курской битвами. Наспех пройдя обучение по специальности, Антонина получила распределение на ЦТС[27] полка. Каждый день, а бывало, что и несколько раз в сутки происходили обрывы связи. Связистка покидала блиндаж и ползла по выжженной, залитой кровью степи в поисках места повреждения телефонного провода. Восстановит связь, и – обратно. А над головой свистят пули, воют мины, оглушительно грохочут взрывы, и, как огромные черные кусты поднимается к небу вздыбленная земля. А защититься-то и нечем, даже каски нет. Заслышав вой снарядов, Антонина могла только вжаться в землю и закрыть голову руками. Порой животный дикий страх охватывал девушку, но она всегда четко выполняла поставленные перед ней задачи.

Третий день Миусской наступательной операции[28] навсегда остался в памяти Антонины Поздняковой. Произошёл очередной обрыв связи. Едва юная связистка покинула блиндаж, где располагалась ЦТС, налетели немецкие бомбардировщики. Бомбы ложились так плотно, что одна из них обрушила окоп, где в тот момент была Антонина. Девушку полностью засыпало землей.

– Тоську завалило! – раздался крик.

– Надо откопать, пока не задохнулась, может быть, живая еще.

Находящиеся поблизости солдаты бросились на выручку Антонине. Когда ее откопали, оказалось, что та получила контузию и касательное ранение в голову, а под ней лежали два убитых бойца. Видно, помог Антонине камешек с родной земли, который она успела сжать в кармане. Сгоряча она вскочила и даже, не отряхнувшись, бросилась в блиндаж к ЦТС. Связистка исправила все повреждения станции и, находясь в шоковом состоянии, забыла об осторожности: не поползла, а побежала вдоль провода в поисках разрыва. Антонина удалилась от окопа на порядочное расстояние и только соединила обрывки провода, как вдруг в небе появился немецкий разведывательный самолет «Фокке-Вульф» Fw 189 Uhu, из-за своей характерной конструкции получивший в советских войсках название «рама». По позициям 923 полка был передан приказ «Огня не открывать», чтобы не обнаружить свои позиции.

От полученной контузии у Антонины звенело в ушах, поэтому, она не слышала рева мотора подлетающего самолета и увидела «раму» только в тот момент, когда над степью пронеслась крылатая тень. Девушка легла на землю, прикрыв голову руками, в надежде на то, что немец ее не заметит. Но тщетно. Пилот «Фокке-Вульфа» зорким глазом охотника заприметил девушку в гражданской одежде. Он сделал круг и на бреющем полете устремился на нее. Антонина увидела приближающийся самолет, вскочила на ноги и побежала к своему окопу, но летчик преградил ей путь пулеметной очередью. Девушка сменила направление. Немец полетел ей навстречу, угрожая сбить крылом.

 И тут Антонина впервые увидела врага лицом к лицу. Это был типичный «ариец»: словно вытесанное топором лицо; торчащая из-под шлема рыжая челка; лишенные ресниц глубоко посаженные белесые глаза; довершала картину широкая самодовольная улыбка, больше походившая на оскал зверя. «Я этого ражего фашиста до конца своих дней не забуду», – говорила впоследствии Антонина. А пока она металась по полю, поневоле выполняя «команды» немца. Чтобы избежать столкновения с ним, падала на землю, меняла направление бега, когда у ног поднимались «фонтанчики» пыли, поднятые пулеметной очередью из самолета. Немец же, повинуясь чудовищному инстинкту охотника то «отпускал» девушку, то вновь настигал.

Антонине казалось, что эти жестокие «кошки-мышки» никогда не кончатся. Нестерпимо болела голова, звон в ушах мешал сосредоточиться, саднили сбитые колени и ладони. Девушка была настолько измучена, что даже на крик не было сил, и лишь из ее широко раскрытых глаз текли слезы, смешиваясь с кровью и пылью. Не раз, упав на землю, Антонина решала больше не подниматься, мол, будь, что будет. Но, подстегиваемая страхом, она поднималась и бежала. Бежала, спасаясь от «черной птицы». Неизвестно, как долго забавлялся бы фашист-охотник своей игрой, ели бы Антонина не оказалась поблизости от позиций огневого взвода «сорокапяток»[29]  и не услышала звучащий как сквозь вату голос. Кто-то звал ее по имени.

***

– Товарищ лейтенант, там немец нашу Тоську по полю гоняет, –прерывающимся то ли от быстрого бега, то ли от волнения голосом сообщил командиру огневого взвода прибежавший на НП[30] солдат в камуфлирующем комбинезоне.

– Какую Тоську? – удивленно поднял брови черноволосый лейтенант с медалью «За отвагу» на груди, – и как ты тут оказался? Я же вас в «секрет» выслал. Где остальные?

Он поднес к глазам бинокль и покрутил настройку фокуса.

– Да Тоську с коммутатора. Она связь наладила, а тут «рама». Ребята там все, а меня прислали, спросить, что делать. Ведь загоняет фриц девку.

Лейтенант при сильном приближении смог рассмотреть, что по полю действительно мечется девушка в попытках уйти от преследовавшего ее самолета.

– Надо.., – задумчиво он произнес, – сбить его нам нечем…, не из пушки же шарахнуть.

Некоторое время на НП царило молчание. Наконец, лейтенант прервал наблюдение, оставив бинокль висеть на шее, он вытер о галифе вспотевшие ладони.

– Вот что, Михаил, я надумал. Огонь батареи ты корректировал?  Корректировал. Сейчас попробуем девчонку скорректировать, – передав бинокль корректировщику, командир продолжил, – Сейчас она недалеко от наших позиций. Будем ее к нам направлять. Сделаем так. Я буду за самолетом следить, чтобы он нас врасплох не застал, как он к нам хвостом развернется, дам тебе знать. А ты будешь Тоське кричать, куда ей надо бежать. Да смотри глаз от нее не отрывай.

С этими словами лейтенант накинул на себя плащ-палатку и вышел из блиндажа, за ним – корректировщик.

***

Самолет пронесся над Антониной, вынудив ее упасть на землю. Когда он начал удаляться для разворота на очередной заход, девушка услышала, что кто-то зовет ее по имени. Она приподняла голову, попыталась определить, откуда идет голос.

– Не вертись. Слушай меня. Вставай и беги. Влево.

Антонина побежала. «Рама» приближалась опять. Повинуясь голосу, девушка резко свернула в сторону. Летчик не смог прицелиться, самолет пролетел мимо.

– Беги, Тоська.

 Пробежав несколько метров, Антонина почувствовала, как земля ушла из-под ног, чьи-то крепкие руки схватили ее. Собрав последние силы, девушка попыталась вырваться.

– Тихо, тихо, свои, – успокаивающе прозвучал смутно знакомый голос.

Над головой Антонины зашуршала, укрывая ее, плащ-палатка. А когда стих звук мотора «Фокке-Вульфа», те же руки повлекли ее по ходу сообщения к блиндажу. Там Антонина устало прислонилась спиной к бревенчатой стене и, закрыв лицо руками заплакала.

Лейтенант направился к снарядному ящику, заменявшему стол, за флягой с водой, чтобы напоить гостью, но услышал за спиной тихий и какой-то детский плач. Он обернулся  и увидел, что плачет спасенная девушка, и она уже сидит на корточках, уткнув лицо в колени, а по плечам и спине рассыпались растрепанные черные волосы. Забыв о фляге, лейтенант подбежал к «нашей Тоське».

– Все позади, Тося, – проговорил он, поднимая девушку на ноги, – не плачь. И немец уже улетел.

Девушка подняла заплаканное лицо, посмотрела на лейтенанта…

– Казачка!!! Это ты!?! – изумился тот, – вот, где довелось встретиться. Так тебя, выходит, Тося зовут? А я – Костя, Константин Шипиков.

Антонина, вытирая слезы и изредка всхлипывая, всмотрелась в лицо лейтенанта. Робкая улыбка тронула искусанные губы девушки, она узнала «соседа» по строю

– Антонина. Позднякова.

***

Константин Яковлевич Шипиков родился 30 декабря 1920 года в деревне Глубокой Краснинского района Смоленской области. Он был третьим сыном в семье. В октябре 1940 года Константина призвали на срочную службу, которую он проходил в Московском военном округе. В том же году его родители переехали в Москву поближе к сыну.

Еще не прошел срок службы Константина, как началась Великая Отечественная война. 13 декабря, во время контрнаступления РККА в ходе битвы за Москву, в бою под Можайском Константин получил осколочное ранение средней тяжести. После лечения в госпитале, в феврале 1942 года, старшина Шипиков прибыл на Керченский полуостров, где был зачислен в состав 302 дивизии на должность командира орудия 231 отдельного истребительного противотанкового дивизиона. Дивизия несла потери и к 20 мая ее остатки были эвакуированы на Тамань.

В июле 1942 года дивизия обороняла рубеж Батайск – Кулешовка – Азов – Кагальник. Потом началась череда отступлений и передислокаций: п.Зимовники, х.Морозов, ст.Константиновская…

1 августа 302 стрелковая дивизия вошла в состав Сталинградского фронта. Дивизион старшины Шипикова занял позиции на подступах к железнодорожной станции Котельниково. Здесь части 302 дивизии нанесли существенный урон противнику, но и потери дивизии были велики. Котельниково пришлось оставить.

12 декабря 1942 года началась наступательная операция немецко-фашистских войск «Винтергевитер».[31] Удар врага был неожиданным, так как предполагался на другом участке. Противнику удалось прорвать оборону 302 дивизии у полустанка Курмоярский. К концу дня немецкая 23 танковая дивизия  вышла в район севернее села Небыково. Здесь, в низине, сдерживал натиск врага дивизион старшины Шипикова. Противник вел настолько интенсивный огонь, что вскоре большая часть орудий была разбита, а в расчетах уцелевших оставалось в живых один-два человека. Но дивизион сражался до последнего снаряда, до последнего патрона. В расчете орудия, которым командовал старшина Шипиков, осталось два человека. Подтащив близко к пушке ящик со снарядами, бойцы выполняли работу целого расчета. Пока наводчик наводил орудие, командир заряжал его, давал команду «Огонь!» и брал следующий снаряд. Еще выстрел, еще… и вот в зоне видимости уже пылают три немецких танка.

 Выжившие в этом бою получили различные правительственные награды. Приказом по 302 стрелковой дивизии от 14 января 1943 года старшина Шипиков был награжден медалью «За отвагу», а летом – медалью «За оборону Сталинграда».

Операция «Винтергевиттер» продолжалась до 23 декабря. На рассвете 24 декабря 6 танковая дивизия начала отступление в направлении Морозовского. В этот же день части Сталинградского фронта перешли в наступление.

В составе 302 стрелковой дивизии Константин Шипиков участвовал в Ростовской наступательной операции,[32] в ходе которой части дивизии в составе 51 армии Южного фронта освободили поселок  Зимовники Ростовской области. После тяжелых боев у реки Маныч в течении января-марта 1943 года 302 дивизия приводит себя в порядок, пополняется людьми и вооружением. 7 января она введена в боевые действия на Миус-фронте.

В середине мая Константин Шипиков, уже лейтенант и командир огневого взвода, прибыл в Каменск-Шахтинский за пополнением. На построении перед отправкой он не мог оторвать глаз от статной черноволосой девушки.

– Слышь, откуда пополнение прибыло, не знаешь часом? – шепотом спросил он у стоящего рядом сослуживца.

– Да по слухам, вроде, с Верхнего Дона, – ответил тот и, проследив за взглядом Константина, с улыбкой в голосе спросил, – Что это ты так заинтересовался? Либо казачка какая приглянулась?

– Да нет. С чего это ты взял, – стараясь казаться равнодушным, сказал Константин.

Однако это показное равнодушие тяжело давалось ему. Больно уж хороша была казачка. Когда маршевая часть двинулась на вокзал, Константин решил попробовать завязать разговор. С чего начать он, неожиданно для себя оробев, не знал. Единственное, до чего додумался лейтенант, это шепнуть на ухо девушке: «Не сбивайся!». Но она ответила ему таким гневным взглядом, что Константин сразу понял – не с того начал. Пока он размышлял о дальнейшей стратегии, часть подошла к вокзалу, началась погрузка.

Миус-фронт не давал лишних минут на романтические воздыхания. Но все же не мог Константин забыть казачку. Нет-нет, да и всплывал в памяти ее образ, ее строгий взгляд. Дни шли один за одним: в дыму, в огне, в крови. Константину вскоре стало казаться, что он больше никогда не увидит юную казачку, и мало-помалу он начал с этим смиряться…

Нельзя одним словом описать чувства, нахлынувшие на Константина, когда в испуганной, смертельно уставшей девчонке – «Тоське с коммутатора» он узнал ту, которую не смог забыть даже вопреки аду войны. Здесь была и радость встречи, и некоторая доля удивления, и жалость, и страх от того, что Антонина могла погибнуть.

***

– Пойдем, Антонина Позднякова, я тебя усажу, водички налью, – успокаивающе, как с ребенком заговорил Константин, – Выпьешь, подуспокоишься. Или чего покрепче?

Антонина отрицательно помотала головой. Константин же тем временем, слегка приобнимая, подвел ее к топчану. Девушка обессиленно села, но левой рукой все еще сжимала камешек. Заметив это, Константин не сразу понял, в чем дело.

– Да ты, никак, еще и в ногу ранена?!

Антонина вытащила из кармана и протянула на раскрытой ладони камешек.

– Это с Дона.

– Береги его. Родная земля всегда поможет, – одобрил Константин и обратился к корректировщику, в растерянности застывшему у снарядного ящика, – Мишань, не стой столбом, подай фляжку, девчонку напоить надо. Где ж твое гостеприимство?

– Теперь я тебя, моя казачка, не упущу, – ласково сказал лейтенант Антонине. Не сводя с нее глаз, он осторожно поправлял её волосы, убирая прядки с лица.

– Однако, засиделись мы, – спохватился Константин, – про дело совсем забыли. Ты, Тося, сама до ЦТС доберешься, или тебе Михайлу в провожатые дать?

– Ой, да сама дойду. Не маленькая.

Молодые люди встали с топчана, но не сразу пошли к выходу, а какое-то время стояли, смотрели друг на друга, словно старались запомнить.

– Ну, до встречи, моя казачка, – с легкой грустью сказал молодой командир, пожимая девушке руку, – До скорого свиданья.

– До скорого свиданья, – эхом повторила Антонина и направилась к выходу.

Прежде, чем покинуть блиндаж, она обернулась и помахала рукой Константину, тот ответил ей таким же взмахом и подошел к амбразуре, где была установлена стереотруба.

***

В медсанбате Антонина провела лишь несколько дней, так как по заключению врачей в долгом лечении не было необходимости. Немного оправившись от перенесенного стресса, девушка написала письмо матери: «Здравствуй, дорогая моя мамочка. Пишу тебе из Миусских степей. Здесь идут сильные бои. Любимая моя мамочка, если бы ты знала, как же тут страшно! Я работаю на коммутаторе. Нас тут несколько девушек. Несколько раз на дню обрывается телефонный провод. Нам часто приходится ползти по открытому полю, чтобы найти обрыв. А немцы по нам стреляют, да ишо из минометов и пушек по позициям бьют. Душа с телом расстается, как заслышу вой мин. Каждый день по краю хожу, смерть дражню. А недавно страшный случай произошел. Побегли мы связь восстанавливать, и вот они «Юнкерсы». Да как зачали бомбить. Мама, моя мама. Наталье, подруге моей, оторвало кисть руки. Как же она, сердешная, кричала! Кровищща из руки хлещет, Наталья от боли корчится, ореть, а у ее ног оторванная кисть лежить, и пальцы на ей шавелятся. Я побегла, и тут мене накрыло. Такая яркая вспышка была! Я упала на чтойто мягкое, а на мене сверху земля посыпалась. Потом мене откопали, говорять, что быстро откопали. Глянула я вокруг, ажник волосья на голове наежинились. Везде разорванные солдаты, руки, ногиоторватые, кровь, стон кругом. А подо мной два мертвых солдата. Кинулась я  связь восстанавливать, тольки-тольки соединила провод, а меня немец на раме (самолет такой) увидал. Да как зачал он мене, как зайца, по полю гонять. Думала я, что смерть моя пришла. Но меня артиллеристы наши спасли. Зараз я нахожусь в медсанбате. Но ты, мамочка моя родненька, дюже не пужайси. У мене легкая контузия и касательное ранение в голову. Чуть подлечуся и обратно в строй. Хорошо, что живая. С тем остаюсь твоя дочь Антонина. Поцелуй за меня Раю, Колю и Васю. Пиши мне чаще».

Закончив писать, Антонина сложила письмо треугольником и написала адрес: «Ростовская обл Верхне-Донской р-н Шумилинский мясокомбинат №23 отд Гусынка. Поздняковой 1-й Анастасии Ивановне».

Письмо не  дошло до адресата, оно, как и все фронтовые письма, попало в руки военной цензуре. Почти полностью замазанное чернилами, письмо вернулось к отправителю.

Когда Антонина вышла из лазарета, в 823 полку состоялась краткая политинформация. Одним из пунктов мероприятия было обсуждение писем бойцов Политработник, проявляя необычную для своих коллег тактичность, не называл отправителей, не цитировал писем.

– Товарищи бойцы, обратите внимание на то, что вы пишите в ваших письмах родным. Многие из вас пишут о том, где находятся, о том, как тяжело на передовой, как страшно. Возможно, в этом виноваты и мы, потому что не разъяснили, о чем можно и о чем нельзя, нежелательно писать. Ваши родные и близкие и без того волнуются и переживают за вас. Каково же им читать ваши такие письма. Дома от вас ждут хороших вестей, надеются, что у вас все относительно благополучно. А если у кого-то из ваших родных и близких проблемы со здоровьем начнутся от того, что прочитают в письме? Кому от этого легче будет? Так вот, товарищи солдаты, призываю вас беречь нервы и здоровье своих адресатов и ограничиться нейтральными или хорошими новостями.

Антонина, слушая эту речь, представила, что чувствовала бы ее мама, прочитав то письмо. Она решила вообще ничего информативного не писать, а только передавать приветы сестре, братьям, родне, о себе же писать только то, что она жива-здорова, ну и о том, какая на данный момент погода.

25 июля 1942 года на торжественном построении состоялось награждение красноармейцев и офицеров 303 дивизии «за образцовое выполнение боевых заданий Командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками и проявленные при этом доблесть и мужество.[33]

Позднякова Антонина была представлена к ордену «Красная звезда» за то, что, рискуя собой, исправляла повреждения линии, за то, что, несмотря на ранение и контузию, полученные во время бомбежки «после того, как ее откопали, она немедленно бросилась восстанавливать ЦТС и линию».[34]

Награждением руководил полковник Родионов Алексей Павлович. Каково же было его возмущение, когда после того, как он вызвал красноармейца Позднякову, из строя вышла молоденькая девчонка в темной в мелкий цветочек юбке и светлой, уже утратившей первоначальный вид, кофте.

– Это еще что за ряженые в 823 полку?!

– Товарищ полковник, разрешите доложить, – обратился к нему командир полка и, получив разрешение, продолжил, это новое пополнение, обмундирование еще не успели выдать.

– Немедленно выдать обмундирование всем ряженым во всех полках!!!

На следующий день Антонина получила обмундирование нового образца, утвержденное в январе.

– До чего ж тебе форма идет, – сказал ей при встрече Константин, – но хорошо, что ее только сейчас выдали.

– Чё ж в этом хорошего, – удивилась девушка, приподняв брови, – слыхал, вон как комдив присрамил, ряженой обозвал.

– Да тем и хорошо, что твоя юбка в цветочек с камешком в кармане жизнь твою спасла. Это ж фриц тебя за селянку принял, вот и не убил, а только покуражился.

– Мама юбку сшила, – с легкой грустью ответила Антонина, – а кофтенка эта – её, «выходная». Заслонила меня маманюшка родная от смерти. Они, ить, немцы и гражданских убивають, собаки.

Это был последний разговор Антонины и Константина перед недолгим расставанием. До конца Миусской операции им не довелось встретиться. Но тяжесть разлуки молодым людям облегчали занимаемые ими должности, которые давали возможность услышать милый сердцу голос.

С 1 по 24 августа 1943 года 302 стрелковая дивизия находилась в резерве Ставки ВГК[35] в составе 37 армии. В эти дни окрепло и расцвело зародившееся в адской круговерти войны светлое, чистое чувство.

Дислоцировавшаяся в районе Воронежа дивизия получала вооружение и пополнение. Подразделения занимались боевой подготовкой. Свободное время, которого в этих условиях было достаточно, Константин и Антонина старались проводить вместе. Часто уединялись они на берегу реки Воронеж и, сидя на поваленном стволе дерева, разговаривали… разговаривали…

– Вот пошти што и дома я. Воронеж от мене привет Дону отнесеть, – задумчиво сказала Антонина, склонив голову на плечо Константину, – видал наш Дон когда-нибудь?

– Видал, – тяжело вздохнув, ответил тот, – да только не до красот его мне было.

– Сталинград?

– Он самый. Не хочу о нем говорить. То, что там творилось никогда не забыть, но и вспоминать нет желания.

Какое-то время молодые люди сидели молча. Неяркое августовское солнце клонилось к закату, окрашивая редкие кучевые облака в розовый цвет. Из прибрежных камышей с резким хриплым криком вылетела серая цапля и, сложив длинную шею, полетела низко над рекой к ее устью.

– Чапура! Могеть, быть, в Казанку полетела.

– Кто? –  удивился Константин.

– Чапура, цапля по-вашему.

– Почему в Казанку?

– Да это я пошутила. Просто нас, казанцев, чапурами дражнють.

– В связи с чем это?

– А был такой случай. Затеялся наказной атаман в Казанку смотаться. Подъехал к Дону, а паром на казанской стороне. Ночью уж подъехал, с энтого берега его видать. Вот он и ореть паромщикам: «Гони паро-о-о-о-м!», а ему чапура из кушерей[36] отвечаить: «Кага!» Атаману послышалось «ага». Стоить, ждеть. Парома нет. Чуть постоял и опять: «Гони паро-о-о-о-м!», а чапура опять: «Кага!». Долго это он так, атаман,  с чапурой перекрикивался, а думал, что с казаками-казанцами. Наконец, лопнуло у его терпение, да как он заореть дурным голосом, да еще с матерком: «Гони паром, мать вашу так и раэтак!» Чапура испужалась, взлятела, а луна была яркая, и атаман чапуру увидал, тут он допетрил, что, чисто как глупой, с чапурой говорил. Плюнул с досады: «Тьфу ты, чапурня проклятая!» Ктой-то из мигулинцев услыхал (а казанцы с мигулинцами часто враждовали), да рассказал всем энту историю. С энтих пор казанцев чапурами дражнють.

Посмеявшись над незадачливым атаманом, Константин сказал:

– А я – смоленский. Как Василий Теркин, – и процитировал поэму А.Т.Твардовского:

– Не иной какой, не энский,

Безымянный корешок,

А действительно смоленский,

Как дразнили нас, рожок.

Не кичусь родным я краем,

Но пройди весь белый свет –

Кто в рожки тебе сыграет

Так, как наш смоленский дед?

Константин на миг умолк и с грустью продолжил:

–Деревня моя на берегу реки Свиная стоит. Небольшая речушка, по сравнению с Доном – ручеек, но самая родная. Да вот только возвращаться туда не к кому и не к чему. Родители перед войной в Москву переехали, братья, оба, на фронте погибли. Сестра успела эвакуироваться, с родителями сейчас живет.

Заметив, что Антонина загрустила, Константин притянул ее к себе и шутливым тоном сказал:

– Остается только к тебе в примаки проситься. Возьмешь меня к себе жить?

– Да ну тебя, – с деланной суровостью девушка слегка толкнула «шутника» локтем в бок и, смягчившись, ответила, – Возьму. Куды ж я тебя дену.

С этими словами Антонина взъерошила волосы Константину, а тот крепко обнял ее обеими руками и поцеловал в висок. В розовых сумерках молодые люди вернулись в расположение полка.

***

24 августа 302 дивизия была передислоцирована в район станции Ровеньки Ворошиловоградской области УССР. Там, в составе 13 гвардейского стрелкового корпуса 2 гвардейской армии Южного фронта дивизия принимала участие в Донбасской операции.[37]Антонина Позднякова и Константин Шипиков в составе своего полка участвовали в освобождении Иловайска, Макеевки, Куйбышева, Донецка; в ходе Мелитопольской операции[38]  форсировали Днепр.

С 4 марта по17 апреля 1944 года 302 дивизия в составе 15 стрелкового корпуса 1 Украинского фронта принимала участие в Проскуровско-Черновицкой  наступательной операции,[39] в ходе которой был освобожден город Тарнополь, названный Гитлером «Воротами в Рейх», так как был важным железнодорожным узлом в обороне немецких войск. Бои за освобождением Тарнополя шли с 31 марта по 15 апреля. Город был превращен немцами в практически неприступную крепость. Мощные контратаки вражеских войск затрудняли продвижение частей 302 дивизии. Шел третий год войны, а она, как известно, обнажает душу человека, усиливая как положительные, так и отрицательные его качества. Наравне с героизмом процветало малодушие, наиболее распространённым проявлением которого было намеренное самостоятельное ранение солдат с целью избежать боя, в обиходе называемое «самострелом».

Случилось такое происшествие и в 823 полку.

Анастасия была дежурной на ЦТС, когда было объявлено построение, поступил приказ прибыть с оружием. Полк построили таким образом, что женщины оказались в первом ряду. После того, как командир зачитал приказ о предстоящем на следующий день наступлении, два конвоира вывели молоденького солдатика и поставили перед строем. Был он без гимнастерки, в одной нижней рубахе, кисть левой руки забинтована, в центре ее через бинты проступало кровавое пятно. Командир объявил, что этот боец, совершивший «самострел» приговорен военным трибуналом к расстрелу. Приговор должен был быть немедленно приведен в исполнение.

«Как это немедленно? – изумленно подумала Антонина, – Кем? Неужто мы должны расстреливать? Да не могеть быть такого, чтобы свои своего расстреливали…»

– Полк! На первый-второй рассчитайсь!

– Первый. Второй. Первый. Второй, – зазвучали голоса

– Первые на месте, вторые шаг назад! Первые, в одну шеренгу становись!

Антонина поняла, что сейчас произойдет то, во что она не могла поверить. Когда прозвучала команда «Огонь!», она не стала стрелять и, после того как вразнобой прозвучали выстрелы, вышла из строя.

После казни красноармейца Позднякову вызвал к себе командир полка. Прибыв в блиндаж, где располагался полковой штаб, Антонина увидела, что кроме командира там находился политрук и особист[40].

–Товарищ Позднякова, – обратился к ней комполка, – почему Вы отказались выполнять приказ и самовольно покинули строй?

– Не могла я в того солдата стрелять.

– Был приказ, а приказы надо выполнять.

– Не согласна я, товарищ майор. Зачем было  его расстреливать, если завтра наступление. Дали бы ему шанс. Могет быть, он бы исправился или погиб героем. Зачем так-то?

–Товарищ майор! – взвизгнул особист, срываясь с места, – Предлагаю отдать под трибунал Позднякову и хлопотать о расстреле. Защитница какая нашлась!

– Капитан, ты не горячись, – осадил побелевшего от ярости особиста политрук, – твое предложение неправильное. Красноармеец Позднякова просто дала слабину. В силу своей юности не поняла, что расстрел был необходим. И притом, показательный.

– Почему? – не унималась Антонина. Она понимала, что протест может привести ее к расстрелу, но ей непременно хотелось знать, чем вызван такой суровый приговор в отношении «самострельщика».

– Да поймите же, Позднякова, –  повысил голос политрук, – ведь «самострел» это то же дезертирство. Этот, так сказать, боец, покинул поле боя, спрятался за ваши спины. Он предал вас, своих боевых товарищей. И еще неизвестно, как бы он повел себя в бою. А если мы будем добрыми и всепрощающими по отношению к таким солдатам, в армии начнется бардак. Каждый сможет посчитать себя вправе покинуть позиции. Теперь понимаете?

– Начинаю понимать, – умерив пыл, ответила Антонина и опустила голову.

– Хорошо, что начинаете, – вступил в разговор комполка, – Но Ваш поступок является грубым нарушением дисциплины. Поэтому Вы отправляетесь на пятнадцать суток под арест на гауптвахту.

– Есть, на пятнадцать суток под арест!

Так, относительно благополучно, окончилось для Анастасии происшествие, которое вполне могло бы стать последним в ее жизни.

***

15 апреля 1944 года город Тернополь, за длительные ожесточенные уличные бои названный немцами «малым Сталинградом», был освобожден. 302 дивизия приказом ВГК от 26 апреля 1944 года получила почетное наименование «Тернопольская».

***

С 20 апреля по 3 июля 302 стрелковая Тернопольская дивизия занимала оборону на рубеже Слобудка – ст.Денисув – Купчинце.

28 мая на позиции дивизии совершила авианалет немецкая эскадрилья, сразу после этого начался интенсивный артобстрел. Под его прикрытием и при поддержке «Мессершмиттов», немецкая пехотная рота начала силовую разведку.[41] Острие атаки противника было направлено на позиции 1 стрелковой роты. Несмотря на то, что дивизия вела ответный огонь, расстояние между наступающим противником и траншеями первой роты сокращалось. Руководя огнем взвода, лейтенант Шипиков увидел, что пехотинцы начинают отступление.

– Василь, выкатывай орудия на открытую огневую! – приказал Константин заместителю, а сам бросился навстречу отступающим.

– Ребята, стой! Не бегите! – еще издали крикнул он.

–Да как же, товарищ лейтенант! – возразил ему сержант с расширившимися от страха глазами, – Немец вот он. Перебьет нас всех.

– Не перебьет! Вон, гляньте, мои бойцы «сорокапятки» на открытую позицию выкатывают. Как сейчас саданем прямой наводкой по фрицам! Возвращайтесь в траншеи, а то еще особист заметит, под расстрел подведет.

Послушавшись лейтенанта, пехотинцы вернулись на позиции, а тот поспешил к своему взводу.

– Взвод! По наступающему противнику! Прямой наводкой! Огонь!

Три залпа огневого взвода сорвали наступление гитлеровцев. Жалкие остатки роты в панике отступили.

За этот бой лейтенант Шипиков Константин Яковлевич приказом №43/н по 302 стрелковой дивизии от 14 июня 1944 года был награжден орденом «Красная Звезда».

13 июля 1944 года началась Львовско-Сандомирская операция.[42] 302 стрелковая дивизия перешла в наступление 12 июля. Взвод лейтенанта Шипикова находился в боевых порядках 1 стрелкового батальона.

Накануне лейтенант получил разведданные, из которых следовало, что как раз напротив позиций батальона расположены два НП противника. ДЗОТы,[43] где они размещались были замаскированы под невысокие холмики, поросшие кустарником и чахлыми березками. В предрассветных сумерках артиллеристы по приказу командира, выкатили орудия на прямую наводку напротив ДЗОТов. В первые же минуты боя наблюдательные пункты были уничтожены. 1 батальон пошел в атаку, но тут же залег: три пулемета поливали перекрестным огнем советских солдат. Пулемётные точки были быстро выявлены. Две пушки, огнем которых были уничтожены вражеские ДЗОТы, потребовалось лишь на несколько метров переставить в сторону. Выкатив еще одну пушку, взвод прямой наводкой залпом из трех орудий уничтожил пулеметные точки. 1 батальон вновь ринулся в бой.  С 14 по 16 июля воинами 302 дивизии были освобождены села Белокриница, Лопушаны, Ивачув, Гукаловцы в Зборовском районе Тернопольской области.

17 июля 302 дивизия была контратакована 8 танковой дивизией Вермахта. Взвод лейтенанта Шипикова, в котором осталось только три пушки, дислоцировался в районе села Волчковцы. Вражеские танки шли в шахматном порядке, под их прикрытием наступала пехота. Силы были неравны, однако взвод под командованием Константина огнем даже трех пушек сумел отразить контратаку немцев. Танки и пехота начали спешно отступать, им вдогонку летели снаряды и пули. На поле боя осталось около десяти танков, а земля была покрыта множеством убитых пехотинцев противника. За отступающим врагом пошел в атаку 1 стрелковый батальон. С относительно малыми потерями село Волчковцы было освобождено.

30 июля 1944 года командир 823 стрелкового полка майор Н.П.Кобзарь представил лейтенанта К.Я.Шипикова к ордену Александра Невского. 15 сентября приказом №055/н Константин был награжден орденом Великой Отечественной войны II степени.

В августе 1944 года 302 стрелковая дивизия принимала участие в боях по ликвидации Дембицкого обвода, в ходе которых был освобожден город Дембица Краковского воеводства Польши – важный коммуникационный узел, откуда шли железные дороги на Львов, Сандомир, Краков. В ознаменование этой победы 823 стрелковый полк среди наиболее отличившихся соединений и частей приказом ВГК №0900 7 сентября 1944 г. был удостоен почетного наименования «Дембицкий».

С 12 января по 3 февраля 1945 года 302 дивизия в составе 28 стрелкового корпуса 60 армии 1 Украинского фронта участвовала в Сандомирско-Силезской операции.[44]

Утром 13 января передовые полки дивизии: 823 (где служили Константин Шипиков и  Антонина Позднякова) и 825, форсировав реку Нида, захватили мост через нее, чем обеспечили беспрепятственный проход подразделений дивизии. Продолжив наступление, к 15 часам 823 полк овладел населенным пунктом Конецмосты, а 825 – населенным пунктом Кухары. На захваченных передовыми полками территориях был создан плацдарм для наступления на Краков.

17 января 1945 года подразделения 823 стрелкового полка овладели деревней Шкляны. Как только рассвело, немцы начали контратаку, которая привела их к некоторому успеху. Однако, в течении 17 января и в первой половине 18 января стрелковые полки 302 дивизии смогли отразить все последующие контратаки противника и потеснили его на многих позициях. Немалый вклад в эту победу внес и огневой взвод батареи сорока пятимиллиметровых пушек под командованием лейтенанта Шипикова. «Три пулеметные точки противника, минометную батарею и до двух взводов пехоты противника уничтожил он огнем своих орудий, поставленных на прямую наводку»

В районе польской деревни Соколины немцы пошли в очередную контратаку. Подразделение, сдерживающее их, несло большие потери, контратакующие быстро приближались.

Лейтенант Шипиков получил приказ о передислокации взвода. Но когда прибыл на место назначения, увидел, что времени на расстановку пушек не остается.

– Устанавливай орудия, – отдал Константин приказ помощнику, а сам  направился к одной из «сорокапяток»

– Бойцы, надо вашу пушку вперед перетащить. Дело это рискованное. Может быть, это будет наш последний бой, – всеми силами стараясь унять волнение обратился командир к артиллеристам, – но иначе нельзя. Не успеть нам орудия развернуть.

– Есть, товарищ лейтенант, – вразнобой ответили бойцы.

Ежеминутно рискуя жизнью орудийный расчет во главе с лейтенантом перекатил пушку на наиболее опасный участок, установив ее в ста метрах от противника. Укрывшись от пуль,  за щитом пушки артиллеристы начали в упор расстреливать вражескую пехоту, та в панике обратилась в бегство. Контратака была отражена.

 Приказом командования 28 стрелкового корпуса №016/н от 13 февраля 1945г. лейтенант Шипиков Константин Яковлевич был награжден орденом Отечественной войны II степени.

***

Антонина и Константин в составе 302 стрелковой дивизии освобождали Краков, Ратибор, Рыбник, Троппау, Моравска-Острава. В мае 1945 года приняли участие в Пражской наступательной операции.[45] Весть о капитуляции фашистской германии Антонина и Константин услышали на подступах к Праге, но в самом городе они побывали только 10 мая после ликвидации разрозненных групп немцев, блуждавших в окрестностях и упорно продолжавших сопротивляться.

После окончания Великой Отечественной войны Антонина и Константин проходили службу в Группе советских войск в Германии в баварском городе Ландсхут.

***

В начале января 1946 года Антонине Поздняковой предстояла демобилизация. Это событие радовало и тревожило девушку. Радость была в том, что она, наконец-то, вернется домой, к своей семье, которая в то время жила уже в хуторе Гусынском. Но здесь, в Германии, останется ее любимый Костя. Опять предстояла разлука.

День перед отъездом Антонины Константин, получив увольнение, провел вместе с ней.

Молодые люди, казалось, не могли надышаться друг другом. Всюду они были вместе. Не расставались даже, когда Антонина укладывала свое небогатое имущество в вещмешок.

– Ну вот, Костя, и расстаемся, –  с грустью произнесла Антонина, садясь на аккуратно застеленную постель. Когда теперь уж встретимся, кто знает.

– Не грусти, Тосенька, – Константин сел рядом, приобнял возлюбленную, – Вот демобилизуюсь и приеду к тебе. Приеду свататься по всем правилам. Это мне грустить надо. Уезжаешь домой, а там, в хуторе много парней. Дождешься ли?

– Да что мне энти парни? Они – не ты.

– Ну, так о чем печаль твоя? Помнишь наш разговор у Дона под Воронежем? Я ж серьезно тогда спрашивал, возьмешь ли меня к себе.

– Помню. И так же, как тогда отвечу тебе, что возьму, – улыбнулась Антонина.

– Вот видишь, ничего у нас не изменилось, значит, незачем грустить. Разлуку мы преодолеем. И не через такое прошли.

С этими словами Константин крепко обнял свою Тосю и долго не отпускал ее от себя, вдыхая запах ее волос.

***

Со множественными пересадками Антонина Позднякова добралась, наконец, до Москвы. И вот поезд на Миллерово. В одном купе с Антониной ехали два пассажира: мужчина-фельдшер и женщина-медсестра. Утомленная дорожными хлопотами Антонина начала засыпать. Ей грезился Дон, семья, родной хутор, и чудилось, что колеса выстукивают: «Домой-домой, домой-домой, домой-домой…».

На первой станции девушка проснулась. Она вместе с соседями вышла из вагона, чтобы немного размяться.

– Антонина, – коснулся ее плеча попутчик и, слегка картавя, сказал, – обратите-таки внимание на двух субчиков справа. Да не вертите сильно головой. Вон на тех, что якобы прицениваются к пирожкам.

Девушка посмотрела в указанном направлении и увидела двух мужчин в пальто из шинельного сукна. На первый взгляд в них не было ничего подозрительного. Но, присмотревшись получше, Антонина заметила, что слишком низко натянуты их кепки, а сами глаза очень уж колкие и пристальные, как у хищного зверя.

– Это жулики, деточка, – продолжил фельдшер, – Я уже имел гембель с ними, так сказать, встретиться. Меня, бедного старого еврея, они-таки не тронули. Но я умею наблюдать. Эти поцы охотятся на пассажиров. Подбирают себе жертву и пасут до удобного момента. Ви не поверите, но, похоже, что сейчас они вас пасут.

 Антонина сначала не поверила своему попутчику. Однако, те «два субчика» встречались ей на каждой станции, мало того, девушка заметила, что они стараются не упускать ее из виду.

 Прибыв в Миллерово, Антонина отправилась к родственникам, жившим недалеко от привокзальной площади. По пути в ближайшем почтовом отделении она отправила телеграмму матери о том, что сейчас находится в Миллерово и скоро будет дома. За девушкой неотступно следовали два мужчины в пальто из шинельного сукна. И лишь поняв, что та идет уверенно по знакомому маршруту, они отстали.

 На следующий день Антонина пошла к окружкому в надежде встретить земляков. Но планам ее не суждено было осуществиться. Началась сильнейшая пурга, завалила снегом улицы, города, замела дороги. Несколько дней бушевала непогода. Какими же долгими казались они Антонине. Когда метель стихла, девушка снова пришла к окружкому, но ни машины, ни какого-нибудь другого транспорта с Верхнего Дона не было. Лишь к исходу недели Антонине посчастливилось. Она, отстояв несколько часов «на посту» собралась уходить, но увидела подъезжающие сани, которыми правил возница в черном полушубке и заломленной на затылок папахе. Было в его облике что-то знакомое. С затаенной надеждой Антонина подошла к саням.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, – с улыбкой ответил возница, соскребая сосульки с усов, и с интересом посмотрел на девушку.

– Вы, случаем, не с Шумилинского мясосовхоза будете?

– Нет, девонька, с Политотдельца я, – вздохнул мужчина.

– Так, может, Вы и Ивана Ивановича Бороздина с Третенского знаете?

– Да как же ж! Знаю. Парторгом яво в энтом году назначили. Да он ишшо и сосед мой. А Вы ж яму кто будетя? Либо, племянница? Давеча он гутарил, что племянницу с Миллеррова ждеть.

– Племянница, – улыбнулась Антонина, – Неделю назад телеграмму дала, что еду, а тут пурга. Кажин день к обкому как, скажи, на службу ходила. Совсем, было, отчаялась. Вы обратно когда тронетесь?

– Да как дело пойдеть. Делов-то тольки бумажки сдать, да как бы в очереди под кабинетом не пришлося стоять.

– Меня к Ивану Ивановичу не отвезете?

– А чаво ж не отвезть? Ты обожди. Управлюсь, и тронемся.

– Я тут у родни остановилась. Сбегаю быстрочко, скажу им, что уехала. Ладно?

– Бяги, бяги. Ежли чаво погожу.

***

Ждать, однако, никому не пришлось. И Антонина, и колхозник из «Политотдельца» подошли  к саням одновременно.

– Ну чаво, землячка, садися, поедем, стал быть, домой. Ить это ж надо, какая земля тесная… в сорок первом Ивана отседа вез, теперя тебе вот, вязу. Должон, должон Иван мене магарыч выставить, как личному кучеру. Ну, улахтовалась что ли?

– Улахтовалась, – с улыбкой ответила Антонина, с наслаждением слушая родную речь, почти забытую за годы войны.

– Ну вот и славно. Ты ноги-то поглыбже в сено сунь все не так холодно будеть, а ежли зазябнешь, ун там полсть[46] свернутая ляжить, накинешьси.[47] Как звать-то тебе?

– Тоня.

– А мене зови дядя Петро. Вот и познакомилися.

Петро свистнул, взмахнул кнутом, и кони, описав круг, вывезли сани на дорогу, идущую в северном направлении.

***

Короток зимний день. Когда сани подъехали к Тубянскому, прибрежному хутору, уже стемнело, на обоих берегах Дона светились редкие огоньки. Придержав коней, Петро повернулся к пассажирке:

– Тонь, спишь ли?

– Нет, дядя Петро, на огни гляжу. Там не Дон белеется?

– Да, девка, Дон. Мигулинский район, считай, проехали. Ты соберися на всяк случай. Мост-то в зиму сняли, по льду через Дон поедем. Лед хучь и толстый, спасибо морозам, да мало ли чаво. Не привяди Господь, сигать[48] придется.

 По накатанной дороге сани переехали через Дон. И вот уже Казанская, райцентр.

Антонина смотрела на огни в окнах домов и думала: «Вот он огонек. Там люди вечеряють или ишшо какими делами занимаются. Ктой-то радуется, ктой-то по убитому горюеть. Но энто ихний огонек. А мене до мово огонька ишшо ехать и ехать. Что ж кони-то таки медленные. Хучь выскакивай с саней да бягом бяги…». Возница, словно почувствовав настроение пассажирки, обратился к ней:

– Ты, либо, загрустила, Тонь? Ты энто дело брось. Ни к чаму оно. Считай, что уже приехали. Ишшо чудок да в Третенском будем. А ежли уж невмоготу тярпеть, глаза закрой да дремани. Проснешьси, а мы уж у дядиного двора. Глядеть тут все одно нечего, темень вокруг.

Убаюканная скрипом полозьев, легким звоном сбруи, Антонина и правда задремала. А разбудил ее стук и крик Петра:

– Ива-а-а-ан! Сосед!

– Кто там ореть середь ночи?! – услышала Антонина родной голос.

– Выдь на баз. Я табе суприз привез!

– Какой ишшо суприз?

– Выходь, выходь. Суприз у мене в санях ляжить, – и шепотом Антонине, – молчи покеда и не вставай.

В щель между досками саней Антонина увидела, что через двор, накинув на плечи шинель, идет ее дядя Ваня. Вот он подошел к калитке, открыл ее…

Горло девушки сдавил легкий спазм, сердце часто-часто застучало. Не в силах совладать с эмоциями, Антонина встала в санях во весь рост.

– Дядя Ваня! – раздался крик. – Я приехала!

Иван остановился, будто наткнулся на невидимое препятствие.

– Тонюшка!

Несколько секунд он постоял на месте, потом, широко раскинув руки, шагнул к саням, не обращая внимания на то, что шинель упала с его плеч. Антонина прямо из саней слетела в объятия дяди Вани.

Так, крепко обнявшись, стояли они: два солдата, прошедшие через ужасы войны. И не было вокруг ничего, только их долгожданная встреча.

– Ну вот. Испортила суприз, – с притворным огорчением протянул Петро, соскакивая с козел.

Он поднял шинель Ивана, стряхнул с нее снег и протянул владельцу.

– Накинь, Иван, шинелю-то. А то ишшо простудисси.

– Спасибо, Петро.

Иван Иванович оторвался от племянницы, надел шинель. И вытерев увлажнившиеся глаза, пожал соседу руку.

– А ишшо спасибо табе за племянницу. Говоришь, испортила суприз?  Да не. Суприз получилси. Да такой, что ажник сердце за малым из груди не высигнуло, – Иван Иванович прижал одной рукой к себе Антонину, другой обнял Петра, – Ну таперь чаво жа, пойдем в хату, магарыча табе выставлю?

– Магарыч энто дело хорошее, слов нет. Да вам сычас не до мене. А вот на выходных загляну. Тады и обмоем твою радость, – ответил Петро, доставая из саней вещмешок Антонины и передавая его Ивану, – А покеда прощевай, мне ишшо коня на конюшню определить надоть.

***

В доме Антонину и Ивана встретили Ксения и Федя, который сначала дичился гостьи, прячась за мать.

– Собери чего-нибудь повечерять нашему солдату, да чайкю горяченькего плясни. Назяблась в дороге. Федюшка, иди с сёструшкой поздоровкайси.

Федя несмело подошел к сестре и, как взрослый, протянул ей маленькую ручку. Тепло детского рукопожатия согрело иззябшую душу Антонины. С него, с этого рукопожатия началась для нее мирная жизнь.

За ужином бывшие фронтовики вкратце рассказали друг другу о  своем боевом пути. Как оказалось, воевали они на одном направлении, а в 1944 г, даже на одном фронте – 1 Украинском. Много о войне не говорили, слишком живы еще были воспоминания о пережитом.

– Ну, что жа, ты на побывку приехала али плануешь тута остаться?

– Я дома останусь. Всю войну об ем тосковала. Попрошусь обратно в совхоз. Небось примут.

– Да должны бы. Людей-то нонче мало. Рабочих рук не хватаить.

Ночевать Антонину, как почетного гостя, определили на печь. А утром уже не Ивана, а Антонину ждал «суприз».

***

Получив телеграмму от дочери, Анастасия Ивановна стала готовиться к ее приезду. Чисто-начисто прибрала в доме, достала из сундука и привела в порядок довоенную одежду Антонины, сделала ревизию продуктовым запасам…

Но вот прошел день ожидаемого приезда, за ним другой, третий… Дочь все не приезжала. Анастасия Ивановна и сама извелась в ожидании и младших детей измучила: посылала их за хутор посмотреть, «не едет ли Тонюшка».

Прошел седьмой день. Анастасия Ивановна решила идти к брату Ивану в Третенский. Он все-таки был при должности, и, по мнению Анастасии Ивановны мог помочь разыскать Антонину. Рано утором следующего дня женщина пошла в Третенский.

***

Ксения накрывала на стол к завтраку, Иван складывал в подпечек для просушки дрова, когда раздался громкий стук в дверь.

– Кого это в воскресенье с утра пораньше принесло? – Иван встал и, отряхивая руки, пошел открывать.

В дом вошла встревоженная Анастасия Ивановна. Руки ее дрожали, из-под немного перекосившегося платка выглядывала прядь волос.

– Здорово ночевали.

– Слава богу, – ответили Иван и Ксения, удивленно глядя на гостью.

–Ты чего, сеструшка, такая встрепанная, али стряслось чаво, – обеспокоенно спросил Иван

– Ой, братушка, – ответила ему сестра, садясь на скамью у двери, – не знаю чаво делать. Антонина ишшо неделю назад телеграмму отбила, что, мол, в Миллерово, едет домой. А самой все нет и нет. Надоть как-то искать ее. Не привяди, Господь, что случилось.

Заметив улыбку на губах брата, Анастасия Ивановна возмутилась:

– А ты чаво лыбишься-то? Дите пропало, а ему чудно.[49] Тоже нашел время веселиться!

– Настя, ты не шуми,[50] а лучше встань, пройди к печке и отдерни шторочку-то.

– Чаво я там ишшо не видала? – недовольно спросила Анастасия Ивановна, – ты б лучче придумал, как Антонину искать, с чаво начать. Ить это немысленное дело, цельную неделю никаких вестей.

– А я говорю, отдерни шторочку, – так же улыбаясь, настаивал Иван.

– Ладно уж. Нехай по-твоему будеть.

Анастасия Ивановна встала, быстрым шагом подошла к печи, хмуро взглянула на Ксению, вытиравшую руки фартуком. Та тоже улыбалась

– Да чаво вы все веселитеся? – с этими словами отдернула штору, закрывавшую печную лежанку, – Ну? Дальше…, – и осеклась. Из-за шторки на нее смотрела дочь.

– Мама…

– Ах ты ж…, – Анастасия Ивановна от возмущения не находила слов, – мать вся исцекалась,[51] а ты тут у дяди на пече греисси! Чаво не домой, а суды приехала? Нешто опосля нельзя было дядю навестить, – и к брату, – Иван, дай мене сычас жа шелужину,[52] домой поплуду[53] погоню.

– Настя, охолонь трошки, дюжа уж ты скорая на расправу. Это ж она не по своей воле. Докудова был транспорт, туды и поехала. Да и посмотри, какой герой дочка у тебе. Орден заслужила. Рази ж можно орденоносца и шелужиной?

– Я – мать, мне можно, – начиная остывать, парировала Анастасия Ивановна, – Ладно уж, слазь с печки, обниму тебя, геройка моя, – протянула руки к дочери.

Держа мать за руку, Антонина слезла с печи. Напряжение последних дней закончилось крепкими объятиями матери и дочери, сопровождаемыми слезами счастья.

– Мамочка, ты прости, что так получилося. Думала, что вот сейчас сяду да поеду. А она пурга все замела. И так кажин день как, скажи, на работу к окружкому ходила.

– Чаво уж там…, – ответила мать, тыльной стороной ладони утирая слезы, – Да и по шелужину я сгоряча сказала. Нешто ты и взаправди подумала, что я тебя ею погоню. Я ить рада до смерти, что ты жива-здоровая домой возвернулась.

Осыпая поцелуями лицо дочери, Анастасия Ивановна заметила у нее шрам чуть повыше виска.

– Это чаво ж? – прижала она руку к груди, – Никак ранетая была?

– Да так, трошки сколебнуло[54], – с нарочитым равнодушием ответила Антонина.

– Бедное ты мое дите, – горестно покачала головой мать, – Слава Богу, что кончилася энта война. Ну что жа, пойдем домой, а то там меньшие чисто стивкались[55] по тебе.

– Нет, гостечки, это не дело. Садитесь, подзавтрекаем, а тады пойдете, – вступила в разговор молчавшая до этого Ксения, – путь-то неблизкий, да ишшо и по морозу.

После завтрака мать и дочь собрались в дорогу. От предложения брата снарядить сани, чтобы ехать домой, а «не бить ноги», Анастасия Ивановна отказалась.

– Чаво людей от дела отбивать? Сами дойдем.

– Ну доброго пути, девчата.

Гостьи тепло распрощались с хозяевами и отправились в путь. Когда-то также шли они домой. Но тогда в конце пути их ждала разлука. А сейчас это был радостный путь. Кончилась война. Мать и дочь идут к новой счастливой жизни. Радость встречи омрачало только то, что от Поликарпа Кирилловича по-прежнему не было вестей.

***

Через несколько дней после возвращения домой Антонина поступила на работу в совхоз на свое прежнее место. Жизнь входила в мирное русло. Одно только беспокоило девушку – зная суровый характер матери, она не осмеливалась рассказать ей про Константина, хоть и понимала, что разговора этого не миновать…

В феврале Антонина получила письмо от Константина и, конечно, это стало известно матери.

Вечером, придя с работы, девушка быстро разделась и села за стол читать долгожданное письмо. Увлеченная чтением, она не услышала, как пришла мать. Та, не раздеваясь, стояла у двери и смотрела на дочь. По ее улыбке и какой-то отрешенности от окружающего, Анастасия Ивановна поняла, что автор письма очень дорог дочери.

– Дочушка, ничаво не хотишь матери рассказать?

Антонина оторвалась от письма и увидела мать, снимавшую фуфайку.

– Мама, ты как зашла?

–Да так и зашла, как всегда. А ты так зачитаталась, что не слышишь и не видишь ничаво.

Девушка смутилась, сложила письмо.

– Так чаво ж ты молчишь?

– А что говорить?

– Ну рассакажи, ктой-то табе с Германии пишеть? Али так и будешь от матери таиться?

– Это Костя. Жених мой.

– Жаних??? Иде ж ты яво встрела? Да и путевый ли он?

– Очень путевый, мама. Он меня спас на Миусе, ежли бы не он, то не сидеть бы мне сычас здеся.

– А чаво ж получилось? Как спас? – Анастасия Ивановна придвинула стул к дочери и села, приготовившись слушать.

Поддавшись на уговоры матери, Антонина рассказала ей историю знакомства ее с Константином, о встрече на Миус-фронте, от том, что именно с нее и началась ее любовь с молодым офицером-артиллеристом.

– Дочушка моя, дочушка! Сколько ж ты лиха хлебанула, – покачивая головой, сквозь еле сдерживаемые слезы промолвила мать.

Он притянула к себе дочь, положила ее голову себе на плечо. Потрясенная услышанным, Анастасия Ивановна молчала и лишь гладила по волосам своего ребенка.

– Ну а он, Константин-то твой, чаво жа, сурьезно к табе али как? – понемногу успокаиваясь, спросила Анастасия Ивановна.

– Сурьезно, мам. Мы пожениться хочем. Обещается, как отпустют со службы, приехать свататься. Ты не будешь супротив?

– Чаво ж мне супротивничать, ежли любовь такая промеж вас. Жанитесь, и дай бог вам счастья.

***

После демобилизации Константин навестил родителей и сестру, пообещав родным вскорости приехать с женой, он отправился на Верхний Дон, к своей любимой казачке. Новая семья приняла Константина радушно. 23 апреля 1946 года родилась новая семья – семья Шипиковых. Молодые остались жить в Гусынском. Константина без лишних разговоров приняли на работу в совхоз. Его, как коммуниста, офицера-орденоносца назначили заведующим совхозным складом.

Молодые супруги были безмерно счастливы, ведь война закончилась, впереди была целая жизнь. Но страшнее войны оказались людские зависть и подлость. Не раз Анастасия Ивановна говорила зятю и дочери:

– Спрячьте свое счастье.

– Что ты, мама, как его спрятать? Это не получится, – безмятежно, с улыбкой отвечали ей дети, – да и что плохого в нем, в нашем счастье.

– Дюжа уж вы красивые, молодые, и рты от улыбок не закрываются. Не всем энто по нраву приходится.

Но не вняли Шипиковы словам матери. А они оказались пророческими. Жила в то время в хуторе Верка Паршина. При самой невзрачной внешности обладала она завышенным самомнением и скверным нравом. Замуж она когда-то вышла по расчету за мужчину гораздо старше ее. В 1946 году он уже был стариком. Верка уже начала присматривать ему замену, но подходящих кандидатов не было.

– До чего же везет энтой Тоньке, – жаловалась она своим немногочисленным подругам, злобно щеря зубы и без того плохо прикрываемые губами.

– Ой, да и не говори: и сама с орденом, и муж при наградах, да ишшо и охвицер. А нарядов-то каких приволок ей!..

– А лыбятся-то как, будто клад какой нашли, – продолжала исходить завистью Верка. –  Ну да я ее радость уйму. Хорош с нее ордена и одежи. А Костя ее мой будеть.

– А мужа куды денешь?

– Чаво мне муж? Делать им уже нечаво. А вот молодой охвицер, да ишшо завскладом мне подойдеть.

– А ежли он не захотит от жаны уйтить к табе? Чаво делать будешь? Он же не тялок[56], чтобы веревку на шею и увести.

– Не захотит, яму же хуже будеть. Или со мной или не с кем.

И Верка приступила к реализации своих намерений. Она всячески старалась привлечь к себе внимание Константина, просила «подмогнуть», частенько приходила на склад, вроде бы по делу, а сама старалась заинтересовать заведующего своей особой: до заденет его бедром, то возьмет за руку, кокетливо заглядывая ему в глаза.

Первое время Константин не замечал «ухаживаний» Верки, как и не замечал вообще никаких женщин, всецело поглощенный любовью к своей жене. Но когда эти «ухаживания» стали слишком назойливыми, он, сдерживая раздражение, спросил у поклонницы:

– Слушай, Вер, чего тебе от меня надо? Что ты постоянно рядом вертишься?

– Ха! Чего надо?! А ты догадайся! – выдавливая из себя игривую интонацию воскликнула Верка, обнажив в улыбке, непомерно большие верхние зубы, и сразу стала похожа на большого грызуна.

– И даже пытаться не буду. Некогда, да и не за чем.

– Да я с самого твого приезда к табе душой прикипела. Уж и так, и этак завлекаю, а ты, окромя Тоньки никого и не видишь, ходишь чисто как прижмуренный.

Вера приосанилась, поправила на короткой шее платок и, оглаживая себя повертелась перед Константином.

– Костенька, да глянь ты на мене получшее, рази ж ей до мене дотянуться? Бросай ты яе, да давай вместях жить. Не пожалеешь.

– Ты в своем уме, Вера?! – Константин в изумлении широко раскрыл глаза, – Как это «бросай»? С чего это вдруг? Да и у тебя муж есть. Не стыдно такое предлагать?

Кокетливо-игривое настроение Веры сразу прошло. Она зло сощурила и без того маленькие бледно-голубые глазки и прошипела сквозь зубы:

– Ну ты ишшо пожалеешь, офицерик. Мне, покамест, никто не отказывал.

Громко хлопнув дверью так, что зазвенели стекла в окне, отвергнутая поклонница вышла, оставив после себя резкий, сладковато-удушающий запах духов.

***

Константин пришел домой последним. Анастасия Ивановна хлопотала у печи, Антонина укладывала в подпечек дрова, младшие Поздняковы, сидя за столом, читали в ожидании ужина. Прямо с порога, раздеваясь, Константин начал рассказ о визите Паршиной. Заметив рассерженный взгляд жены, он постарался придать своему рассказу шутливый оттенок.

– Тут, сынушка, смех плохой. Дооскалялись![57] Скольки разов было говорено, чтоб спрятали радость. Так нет же ж. Ну, вот и дождалися.

– Мама, да чего дождались? Ничего ж не случилось. Мало ли кто на кого слюни пускает, – попыталась успокоить мать Антонина.

– А то ты энту подлюку не знаешь! Она и до войны была распоганая, а сычас и вовсе пакостная баба стала. Бечь вам надо отсюдова деточки.

– Что-то Вы, мама, преувеличиваете опасность, – ответил зять Анастасии Ивановне.

– Да рази ж вам чаво докажешь?! Дюжа уж уменные стали, – возмутилась она и уже с усталой раздраженностью закончила, – Делайте чаво хочете. Я упредила, а вы угадывайте.

 Вера оставила свои притязания на Константина, и вскоре эта история с ее «сватовством» была подзабыта.

***

Осенью погибла сестра Антонины, Раиса. Ее убил однохуторянин по прозвищу Дикой. Раиса работала водовозом в совхозе, пароконной бричке возила воду. Накануне семья ждала ее к обеду домой, Анастасия Ивановна с Антониной накрывали на стол. Вдруг раздался выстрел. В хуторе началась паника. Оказалось это застрелился Дикой. Хуторяне терялись в догадках, что послужило причиной этому, да еще их встревожило, что одежда мужчины была испачкана свежей кровью. Почти всю ночь не спал хутор.

Раиса не пришла и к завтраку.

– Чаво ж она не едеть? – тревожилась мать, поглядывая на бугор, где стояли кони, запряженные в бричку.

Не знала она, что в это время на противоположном от хутора склоне бугра умирает ее дочь.

А кони так и стояли на бугре…

– Я сбегаю гляну, – сказала Антонина матери.

Она села на коня и поскакала на бугор. Там она увидела страшную картину. Кони выбили копытами яму по колено себе, а у их ног лежала Раиса. Белокурые ее волосы были черны от спекшийся крови, кровью было залито лицо девушки, кровь текла на землю из страшных ран на ее голове, рядом лежал брошенный окровавленный молоток.

Антонина спрыгнула с коня, с трудом столкнула с брички бочку с водой. На освободившееся место уложила сестру и медленно спустилась на бричке в хутор.

Из хутора Раису повезли в Казанскую больницу.  Она лежала головой на коленях матери и постоянно говорила: «Мамочка, как сильно голова болит…» А та не успевала менять полотенца, которыми пыталась остановить кровь, текущую из ран дочери. Правила повозкой Антонина. Молча ехали она и мать, они словно окаменели, никаких эмоций не было на их лицах, движения казались спокойными и размеренными, лишь  неудержимо катились слезы.

До больницы Раису довезли, но спасти ее врачи не смогли. В тот же день она умерла.

***

Зима 1946-47 годов оказалась суровой с сильными морозами. Несмотря на то, что на буртах[58], где хранился урожай картофеля, поверх укрывного материала лежал толстый слой снега, заведующий складом сильно тревожился за сохранность корнеплодов. Несколько раз в день он обходил бурты, проверяя снежный покров. И этим-то обстоятельством и воспользовалась Вера Паршина.

В один из вечеров, когда с неба крупными хлопьями падал снег, она дождалась окончания последнего обхода Константином буртов. Как только тот скрылся из виду, Вера подошла к одному из них. Движимая лютой злобой на Константина за то, что он отверг ее, и, руководствуясь принципом «не доставайся же ты никому», Паршина сгребла с бурта часть снега и укрывного материала и слегка присыпала снегом раскрытый картофель

На беду Константина и на счастье Веры, у «диверсантки» нашелся неожиданный союзник – ее муж Николай. Дело в том, что он, как говорится, «положил глаз» на Антонину. Но, умудренный возрастом, он не предпринимал решительных действий, а затаился, как гадюка перед прыжком, выжидая удобный случай, чтобы убрать того, кто стоял на пути к предмету его вожделения. Помимо мужа Антонины помехой ему была и его собственная жена. Но ее можно было сравнительно легко устранить. Николай давно подозревал жену в неверности, но с появлением в хуторе Шипиковых, он стал надеяться, что его подозрения оправдаются. Место былой ревности заняло стремление уличить жену в измене, так сказать «поймать на горячем», чтобы иметь веские основания для развода. Он решил следить за нею. И вот, в один из таких «рейдов», Николай увидел, что его жена раскрыла бурт. Не зная, что делать с этой информацией, он отправился домой, решив никому ничего не сообщать.

***

В середине апреля обнаружилась гибель картофеля в одном из буртов. Константина отстранили от работы. Началось следствие. Тут же нашлись свидетели. Супруги Паршины в один голос утверждали, что видели, как заведующий складом «дюже долго толокся[59] возля бурта». Но когда они подошли к тому месту, то ничего подозрительного не увидели. «Должно, обратно снегом притрусил», – заключил Николай. Надо сказать, что произошло удивительное: Паршины, одинаково пылая ненавистью к Константину Шипикову, объединились в стремлении оговорить его.

***

Беда пришла в дом Поздняковых-Шипиковых в лице чернявого, круглолицего сотрудника Верхнедонского РО МВД[60] по прозвищу Губрей[61] в сопровождении «группы товарищей»

– Собирайся, Шипиков, с нами пойдешь, – упиваясь собственной «значительностью», властно произнес милиционер, – Ты арестован за вредительство.

– Да в своем ли ты уме? Какой с него вредитель? Он жа ж цельными днями у буртов пропадал, следил за ими! – воскликнула Анастасия Ивановна, прижавшись спиной к печи.

Но не согрела печь свою хозяйку. Леденящий холод сковал ее тело. Присходящее сейчас напомнило ей прошлое вторжение «органов», приведшее к гибели первенца.

Так же по-хозяйски, как и тогда, вел себя «блюститель закона», какая же, как и тогда, леденящая душу ненависть исходила от него, и такое же чувство безысходности охватило Анастасию Ивановну, еще не оправившуюся после смерти дочери.

– Ты, тетка, дюжа не сепяти,[62] – выпятив и без того пухлые губы, ответил хозяйке милиционер, – зятек твой вредитель крупного масштабу, а с ими у нас разговор короткий. Ты скажи спасибо, что мы ишшо обыск у тебе тута не учинили. А надо ба. Полы ба посрывать, глянуть, можа, иде ухороны какие-нито есть.

– Какие ишшо табе ухороны?

– А такие. Могеть быть, ктой-то яво надоумил? Чаво он долго в Германии остиживалси? С каких барышей нарядов накупил? Да и к тому жа, муж твой иде делси? Без вести пропал, али к немцам подалси?

– Отца не трожь! – крикнула Антонина, сжав кулаки и подавшись в сторону обидчика.

Константин прижал ее к себе, и она почувствовала, как учащенно бьется сердце мужа.

– Хорош уже тискаться. На выход, Шипиков, – властно рявкнул «блюститель».

– Костя! Не пущу! – Вскрикнула Антонина и крепко обняла мужа.

– Взять! – вальяжно, одним углом рта, скомандовал милиционер свои подручным.

Те поспешили выполнить приказ.

Но не сразу смогли они оторвать Антонину от Константина. А она сумела сорвать несколько наград с его груди, чтобы сберечь их от конфискации.

Пока Константин одевался, подгоняемый Губреем, «группа товарищей» стояла, так сказать, в оцеплении.

А когда за ушедшими закрылась дверь, Антонина увидела на полу шарф мужа.

– Как же он без шарфа-то, – тихо, как бы у себя самой спросила она.

Без пальто, в «легких» домашних тапочках Антонина, схватив шарф, хранивший, как ей казалось, тепло ее мужа, выбежала на улицу. Проваливаясь в снег, она добежала до калитки, к которой подходил Константин, конвоируемый «сотрудниками органов».

– Костя!!! Ты шарф забыл!

Константин повернулся к жене, а та протянула ему шарф.

– Там, куда меня ведут, Тосенька, шарф не нужен, – с горькой улыбкой произнес Константин.

Не обращая внимания на толчки и «рычание» конвоиров, он взял руку жены, поцеловал холодные пальцы.

– Прощай, моя казачка…

Конвоирам все же удалось вытолкнуть Константина из калитки. Не оглядываясь, он пошел по хуторской дороге, подталкиваемый в спину Губреем.

Антонина опустилась в снег. Прислонясь к столбику калитки, она сидела, не замечая мороза, сжимая в руках шарф Константина. Солнце только начинало клониться к закату, освещая окрестности мягким светом.  Антонина не видела этого. Она видела черный снег, черное небо, черное солнце, а в этой черноте вдали светился силуэт ее мужа.

***

Сумеречный рассвет разбудил горестные мысли Антонины. Изо всех стараясь не показать окружающим, как тяжело у нее на сердце, она шла на работу.  Обладая сильным от природы характером, который к тому же был закален в огне войны, Антонина глубоко прятала свою тоску. Никто не должен был догадаться, что она чисто автоматически выполняет работу, а в голова ее занята только мыслями о муже. Ну не может быть такого, чтобы человек, прошедший через такие страшные испытания на войне, сгинул от несправедливого обвинения.

А через несколько дней и над самой Антониной нависла угроза ареста. Ночью к Поздняковым пришла знакомая Анастасии Ивановны. Не раздеваясь, стоя у двери прерывающимся от волнения голосом она сообщила:

– Ивановна, хорони куда-нито дочку. Колька с Веркой Губрея на Тоню науськали. Энтот супостат и ее заарестуить. Ну вы сбирайтеся, а я домой побегла, пока не заприметили.

– Тонюшка, – позвала Анастасия Ивановна дочь, – сбирайси живее. Уходить табе надо. Иди на грейдер к тете Лине. У нее перегодишь время.

Не проронив ни слова, Антонина собрала вещмешок, с которым пришла с войны. Кроме самого необходимого взяла с собой и шарф мужа.

У двери Антонина повернулась к матери, на короткий миг обняла ее одной рукой, поцеловала в щеку.

– До встречи, мама. Я вернусь, не переживай за меня. Все будет хорошо.

***

С большими предосторожностями, словно не по своей земле, а по вражеской территории дошла Антонина до дома тети Лины (родственницы по отцу Акулины Александровны Золотаревой). Там под присмотром двух сыновей тети Лины беглянка прожила несколько дней. Братья получили от матери строжайший наказ никому не говорить о гостье и никого чужого в дом не впускать. Надо сказать, что мальчишки выполнили материнский указ, и никто в хуторе не узнал, куда исчезла Антонина Шипикова.

Когда затихла поисковая суета, она окольными путями смогла добраться до Миллерово. Пожив несколько дней у родственников, Антонина уехала в город Петрозаводск Карело-Финской ССР. Там она после окончания курсов шоферов, работала на станции переливания крови водителем. Но перенесенные контузия и ранение сказались на здоровье, и Антонина перешла на должность санитарки в городскую больницу.

***

В марте 1948 года в Верхнедонской РО МВД и директору мясосовхоза пришло письмо от начальника автопункта Тында Амуро-Якутской магистрали, в котором содержалась просьба не отказать в выдаче пропуска Шипиковой Антонине Поликарповне, не задерживать ее и дать полный расчет для того, чтобы та могла отбыть на постоянное место жительства к мужу в поселок Тындинский Джелтулакского района Читинской области.

Это письмо получила Анастасия Ивановна. Она утаила его от Антонины, так как боялась за нее. Ведь все еще существовала юридическая формулировка «член семьи изменника Родины» (ст.58, п.1 УК РСФСР)

После амнистии, объявленной Указом Президиума Верховного Совета СССР от 27 марта 1953 года, Антонина начала искать мужа.  Однако, запросы в Московское Бюро розысков, в паспортный стол Уварского РОМ МВД Московской области и многие другие не дали результатов. Лишь вернувшись в 1955 году домой, Антонина узнала от матери о вызове и том, что пришло второе письмо от Константина.

Оставшись в хуторе, Антонина не теряла надежды на возвращение мужа или получение хоть какой-нибудь весточки от него.

До конца 1950-х годов Антонина Шипикова работала гуртоправом на Верхне-Гусынской ферме Шумилинского мясосовхоза. Своими трудовыми достижениями она снискала себе почет и уважение среди рабочих совхоза.

«…По праву первенство в соревновании принадлежит молодым гуртоправам фермы Верхне-Гусынской Шипиковой Антонине и Кузнецовой Зое, – писала Р.Никонова, секретарь комсомольской организации совхоза,[63] – А.Шипикова и З.Кузнецова в сентябре получили ежедневный привес каждого животного по 850 граммов. В этом гурте нет ни одного случая падежа». Привес животных в гурте Антонины за третий квартал 1958 года на три тонны превысил плановое задание.

28 января 1959 года в двенадцатом номере газеты «Колхозный Дон» вышла еще одна заметка об Антонине Шипиковой. «Заслуженным уважением пользуется среди рабочих В.-Гусынской фермы Шумилинского совхоза небольшой коллектив бригады животноводов, где бригадиром Шипикова Антонина… животноводы взяли обязательство постоянно повышать продуктивность скота… До конца 1958 года по этому гурту было сохранено все поголовье…».

В этом же году случилось то, чего больше всего боялась Анастасия Ивановна – Антонина встретилась с Верой Паршиной. Та, похоронив прежнего мужа, давно уже жила в Казанской с новым.

Вернувшись после очередной поездки в станицу, Антонина рассказала матери о том, как случайно встретила Веру и как «чуть не прибила ее» за то, что та стала виновницей ареста Константина.

– Чаво ж ты натворила, дочушка!!! – горестно воскликнула мать.

– А как я могла стерпеть, что Костя мой пропал, а эта гадина зубастая радуется жизни! Убить бы ее надо было. Да вот рука не поднялась.

– Оно и хорошо, что не поднялась. Но теперя, дочушка, бечь тебе надо опять с хутора, а не то вслед за мужем угодишь в холодные края. Веркин-то муж при должности в районе. Нешто ты думаешь, что она не использует момент, чтобы окончательно тебя угробить.

Антонина чувствовала, что этот ее отъезд будет окончательным. Она, как могла, старалась отсрочить день расставания с семьей, с Доном.

***

В 1960 году Антонина Шипикова покинула хутор. Ее новым домом стал город Темрюк Краснодарского края. Здесь она поступила на работу на рыбзавод, а вскоре познакомилась с Николаем Дудиным. Антонина и Николай стали жить вместе. 25 марта 1963 года у них родилась дочь Татьяна.

***

1967 год. Первое мая. В толпе демонстрантов идет Антонина с мужем, а на его плечах сидит веселая Танюшка. Ей не терпится поскорее «доехать» до карусели и покататься там на оленях, которых, почему-то, боится мама.

Вдруг Антонина почувствовала, как кто-то легонько постукал ее по плечу. Она обернулась, и чуть не задохнулась от резко участившегося сердцебиения…перед ней стоял тот, кого она до сих пор любила, но уже потеряла надежду на встречу с ним. Перед ней стоял Константин.

Для него это встреча тоже была неожиданной. Константин приехал в Темрюк несколько дней назад. И вот на первомайской демонстрации он увидел жену. Первым желанием Константина было подбежать к ней, крепко обнять… Но тут он заметил, что рядом с его казачкой идет мужчина с девочкой на плечах. Понаблюдав за ними, Константин понял, что это новая семья Антонины. От резкого укола в сердце Константин пошатнулся, но на ногах устоял. Придя в себя, он решил подойти к Антонине. Приблизившись к ней, он ощутил тот самый запах ее волос, который грезился ему во сне. Дрожащей рукой Константин похлопал Антонину по плечу. Та, обернувшись, словно остолбенела.

– Костя…, – прошептала она пересохшими губами.

– Тсс…, – Константин приложил палец к губам и кивком головы указал Антонине на ее спутника и легонько подтолкнул ее вперед.

До самого конца праздника Константин шел за Антониной, не проронив ни слова. На прощание он шепнул ей: «На днях приду к тебе. Попрощаться или забрать вас обеих. Тебе решать, моя казачка».

***

Прошло несколько дней.

Антонина с помощью Танюшки накрывала в беседке стол к ужину. Увлеченная хлопотами и разговором с дочерью, она не услышала, что во двор вошел Николай, а за ним Константин. Антонина увидела их, когда те уже подошли к беседке.

– Вот познакомься, – сказал Николай гостю, – моя жена Антонина, донская казачка, а это наша дочка Танюшка.

Константин, сделав вид, что не знаком с хозяйкой дома, представился:

– Александр.

– Рада познакомиться, – пряча под фартуком руки, тихо ответила Антонина. – Проходите к столу.

Во время ужина Антонина молчала, иногда взглядывая на гостя. Немногословен был и Константин. Он видел закипающие в глазах Антонины, слезы, видел, как тяжело ей сделать выбор. Любя всем сердцем свою казачку, он, чтобы избавить ее от терзаний, все решил сам.

– Спасибо, хозяюшка, за ужин. Мне пора уходить.

Константин встал и как тогда в сорок восьмом, поцеловал руку Антонины.

– Прощай, казачка.

Спазм сдавил горло Антонины, глаза наполнились слезами. Попрощавшись Константином, теперь уже навсегда, она поднялась с дочкой в ее домик, обустроенный в новой, необжитой птицами голубятне.

Вот и все… Все.

Антонина, обнимая дочь, долго беззвучно плакала. Холодная бездонная пустота образовалась в ее душе. И ничем нельзя было ее заполнить. Она росла, росла, затягивая в себя все эмоции и чувства. Антонина винила себя во всем: в том, что не нашла, не дождалась Константина, в том, что так и не смогла по-настоящему полюбить Николая, в том, что сама разрушила свое счастье. Густая беспросветная мгла окружила ее, которую рассеивала только Танюшка. Ради нее, ради ее счастья, Антонина должна была взять себя в руки.

***

Совместная жизнь с Николаем у Антонины не сложилась. Она не смогла, как ни старалась, дальше с ним жить, и решила, что честнее будет – уйти от него. А тут вскоре заболела дочка, нужно было менять климат.

В 1968 году Антонина и Танюшка переехали в станицу Тацинскую Ростовской области, где в то время жили ее мать Анастасия Ивановна и брат Василий. До 1991 года Антонина Поликарповна жила в Тацинской, работала в заготконторе, вырастила, выучила дочь.

Татьяна вышла замуж и поселилась в селе Жуковском Песчанокопского района. В 1991 году к Татьяне переехала мать. Растила вместе ней ее детей – Елену и Ивана.

В начале 2000-х годов Татьяна и Антонина Поликарповна начали поиски Поликарпа Кирилловича. А в 2004 году, не успев узнать их результата, Антонина Поликарповна умерла и была похоронена в селе Жуковском.

Только через два года Татьяна Николаевна Перцева выяснила судьбу своего деда.

***

По списку безвозвратных потерь Поликарп Кириллович считался пропавшим без вести 2 августа 1942 года в районе села Развильного.

В ходе поисков выяснилось, что Поликарп Кириллович служил минометчиком в 591 стрелковом полку 176 стрелковой дивизии, которая с 28 июля по 3 августа 1942 обороняла Песчанокопский район Ростовской области. Шли тяжелейшие бои. Позиции полков дивизии постоянно менялись. Не был исключением и полк Позднякова. Утром 31 июля полк дислоцировался в селе Жуковском, а к концу дня он переместился в район с.Развильное – х.Воздвиженский – х.Красная балка. Ночью Развильное заняла немецкая 13-я танковая дивизия, которая утром 1 августа, выйдя из села, встретила яростное сопротивление 591 полка. В этом бою пропало без вести более ста наших бойцов. От Развильного полк отступил в село Жуковское, за которое разгорелся ожесточенный бой. Вечером 2 августа 176 дивизия начала отступление из Жуковского и попала в окружение. Дивизия несла большие потери убитыми, ранеными, пропавшими без вести. В числе последних оказался Поликарп Кириллович. Он попал в плен и вместе со своими товарищами по несчастью был этапирован пешим ходом в лагерь для военнопленных, который располагался в оккупированном фашистами Таганроге. 8 сентября 1942 года Поликарп Кириллович Поздняков умер в госпитале, куда поступил из лагеря в состоянии крайнего истощения. Похоронен он в братской могиле на городском кладбище Таганрога.

---

[1] Комите́т бедноты (комбе́д) — орган Советской власти в сельской местности в годы «военного коммунизма», созданный декретами ВЦИКа от 11 июня и Совнаркома от 6 августа 1918 года.

[2] Части особого назначения (ЧОН, части ОН), Отряды особого назначения (ООН) — специальные вооружённые формирования, создававшиеся с 1918 года для борьбы с контрреволюцией и из коммунистов — рядовых членов ВКП(б)

[3] Долговременная огневая точка (ДОТ) — термин для обозначения капитального (как правило железобетонного) фортификационного вооружённого сооружения для долговременной обороны.

[4] «Теплушка» — вагон НТВ (Нормальный Товарный Вагон), переоборудованный под перевозку людей или лошадей, как правило личного и конного состава формирований вооружённых сил в России.

[5] Советское информбюро (Советское информационное бюро) (1941—1961) — информационное ведомство в СССР, образованное при СНК СССР 24 июня 1941 года. Основная задача Бюро заключалась в составлении сводок для радио, газет и журналов о положении на фронтах, работе тыла, о партизанском движении во время Великой Отечественной войны.

[6] Любанская наступательная опера́ция (7 января — 30 апреля 1942 года) — наименование наступательной операции советской армии в период блокады Ленинграда. Любанской операции предшествовала Тихвинская наступательная операция

[7] Трибунал — судебный орган, преимущественно высший, чрезвычайный суд, нередко (но необязательно) — военный, так или иначе противопоставленный регулярным судам общей юрисдикции.

[8] Плащ-палатка — носимое походное палаточное имущество на одного человека, выполненное из водостойкой ткани, может выполнять роль плаща и палатки.

[9] Синявинская операция (19 августа — 10 октября 1942 года) — наступательная операция Красной армии Волховского и Ленинградского фронтов, проведённая против 18-й немецкой армии группы армий «Север» с целью прорыва блокады Ленинграда в ходе Великой Отечественной войны.

Несмотря на то, что проведённая операция не привела к прорыву блокады, советские войска своим наступлением не позволили противнику осуществить план захвата Ленинграда под кодовым наименованием «Северное сияние», сковали значительные силы немецких войск и тем самым способствовали обороне Сталинграда и Северного Кавказа.

[10] Чадунюшка (диалект) — ребеночек

[11] Жалкенький (диалект) — милый

[12] РГД-33 — советская ручная граната, разработанная в 1933 году, являлась самой массовой ручной гранатой на вооружении РККА

[13] Прикладок сена(диалект) – небольшой стожок.

[14] Слезьми кричать (диалект) – горько плакать.

[15] «Похоронка» — документ (извещение), просторечная краткая разговорная форма определения официального извещения о смерти (гибели) или пропаже без вести военнослужащего или военнообязанного, присланного из войсковой части.

[16] В годы войны в ходу были так называемые треугольники. Письма без конвертов — свёрнутые простые листы бумаги

[17] Мелитопольская  наступательная операция — фронтовая наступательная операция войск Южного (с 20 октября 1943 — 4-го Украинского фронта) в ходе Великой Отечественной войны, часть второго этапа Битвы за Днепр — Нижнеднепровской стратегической наступательной операции.

Проводилась в период с 26 сентября по 5 ноября 1943 года по завершении Донбасской операции с целью освобождения Северной Таврии и выхода к низовьям Днепра, с тем, чтобы отрезать от основных сил и запереть в Крыму крупную немецкую группировку войск.

[18] Белорусская наступательная операция «Багратион» — стратегическая наступательная операция РККА   против вооружённых сил нацистской Германии, проводившаяся с 23 июня по 29 августа 1944 года в ходе Великой Отечественной войны. В ходе этого обширного наступления была освобождена территория Белоруссии, восточной Польши, часть Прибалтики и практически полностью разгромлена германская группа армий «Центр». Восполнить эти потери впоследствии Германия была уже не в состоянии.

[19] Аппаре́ль (от фр. appareil — «въезд») — пологая площадка, насыпь или платформа для подъёма и спуска техники, грузов, животных. В фортификации аппарель представляет собой наклонную площадку для ввоза орудий на бастионы и иные укрепления, спуска орудий и техники в окопы.

[20] Гурт – стадо крупного рогатого скота, объединенного по характеру хозяйственного использования, а также стадо однородных домашних животных

[21] Скучилси (диалект) – соскучился

[22] Ток – площадка с комплексом машин, оборудования и сооружений предназначенная для обмолота, очистки и сортирования зерна.

[23] Бурсаки – традиционное мучное блюдо казачьей кухни. Готовятся из пресного или дрожжевого теста в виде набольших пончиков (ромбовидной или круглой формы), изготовляемых путем жарки во фритюре.

[24] Маршевая команда – подразделение временного формирования, направляющееся для пополнения (доукомплектования) частей и соединений действующей армии и флота.

[25] Не допетрила(диалект) – не додумалась.

[26] Лупиться (диалект) – смотреть, засматриваться.

[27] ЦТС – центральная телефонная станция.

[28] Миусская наступательная операция  (17 июля – 2 августа 1943 года) – фронтовая наступательная операция войск Южного фронта РККА против немецких войск в Донбассе, имевшая задачу сковать, а при благоприятных условиях во взаимодействии с войсками Юго-Западного фронта разгромить донбасскую группировку гитлеровцев, не допустив переброску ее сил в район Курского выступа, где шли решающие сражения Курской битвы.

[29] «Сорокапятка» — 45-мм противотанковая пушка образца 1937 года, советское полуавтоматическое противотанковое орудие калибра 45 миллиметров.

[30] НП – наблюдательный пункт

[31] Операция «Винтергевиттер» («Зимняя буря») – стратегическая военная операция войск нацистской Германии против РККА по выведению 6-й армии Паулюса из окружения в районе Сталинграда. Закончилась поражением войск вермахта.

[32] Ростовская наступательная операция 1943 года (1 января – 18 февраля 1943 года) – наступательная операция войск Южного фронта при содействии Закавказского фронта; часть Северо-Кавказской операции 1943 г. Цель – освободить Ростов-на-Дону, отрезать пути отхода северо-кавказской группировке противника на север

[33] Приказ по 302 стрелковой дивизии 51 армии Южного фронта, 25 июля 1943 года №46/н

[34] Наградной  лист

[35] Ставка ВГК (Ставка верховного главнокомандования) – чрезвычайный орган высшего военного управления, осуществлявший в годы войны стратегическое руководство вооруженными силами.

[36] Кушери (диалект.) – Заросли.

[37] Донбасская операция (13 августа – 22 сентября 1943) – стратегическая военная операция Вооруженных сил СССР против войск нацистской Германии с целью освобождения Донецкого бассейна. Проводилась войсками Юго-Западного и Южного фронтов при поддержке азовской флотилии. Итогами операции стали продвижение советских войск на расстояние до 300 км, завершение освобождения Донбасса (в том числе городов Донецк, Таганрог, Мариуполь) и выход к Днепру. Были разгромлены 13 дивизий из состава немецкой группы армий «Юг».

[38] Мелитопольская операция  – фронтовая наступательная операция войск Южного (с 20 октября 1943  – 4-го Украинского фронта) в ходе Второй мировой войны, часть второго этапа Битвы за Днепр  –  Нижнеднепровской стратегической наступательной операции. Проводилась в период с 26 сентября по 5 ноября 1943 года по завершении Донбасской операции с целью разгрома в Северной Таврии 6-й армии немецкой группы армий «А», отошедшей на заранее подготовленный рубеж на реке Молочная, освобождения остальной части Северной Таврии и выхода к низовьям Днепра, с тем, чтобы отрезать от основных сил и запереть в Крыму крупную немецкую группировку войск.

[39] Проскуровско-Черновицкая наступательная операция (4 марта –  17 апреля 1944 года) – наступательная операция советских войск 1-го Украинского фронта, проведённая с целью разгрома во взаимодействии с войсками 2-го Украинского фронта основных сил немецкой группы армий «Юг». Часть наступления советских войск на Правобережной Украине 1944 года.

[40] Особист — оперуполномоченный особого отдела НКВД, в функции которого входило следующее: наблюдение за политическим и моральным состоянием подразделения; выявление лиц, чья деятельность квалифицировалась советским законодательством как государственное преступление – измена, шпионаж, диверсия, терроризм; выявление контрреволюционных организаций и групп лиц, ведущих антисоветскую агитацию; ведение следствия по государственным преступлениям под надзором прокуратуры с передачей дел в военные трибуналы.

[41] Силовая разведка или разведка боем – способ получения актуальной информации о противнике, идея которого заключается в навязывании ему боевого контакта со стороны специально подготовленных к этому частей. Считается действенным средством ведения войсковой разведки, но применимым только в тех ситуациях, когда возможности других методов уже исчерпаны.

[42] Львовско-Сандомирская операция (13 июля – 29 августа 1944г.) – стратегическая военная наступательная операция РККА против войск нацистской Германии и Венгрии с целью освобождения Западной Украины и занятия Юго-Восточной Польши. Итог операции – освобождение от немецкой оккупации территории Украинской ССР в границах 1941 года. Советские войска вышли на территорию Польши и форсировали Вислу, создав Сандомирский плацдарм.

[43] ДЗОТ – деревоземляная огневая точка, полевое оборонительное фортификационное сооружение, построенное из бревен, досок и грунта.

[44] Сандомирско-Силезская операция – наступательная операция войск 1 Украинского фронта. Являлась составной частью Висло-Одерской операции. Итоги операции: была освобождена южная часть Польши, в том числе важнейший Силезский промышленный район. Боевые действия перенеслись на территорию Германии.

[45] Пражская наступательная операция  6-11 мая 1945 года – последняя крупная стратегическая операция Красной армии в Великой Отечественной войне, в ходе которой была уничтожена немецкая группа армий «Центр» и часть сил группы армий «Юг», от немецких войск была освобождена  Чехословакия и ее столица Прага.

[46] Полсть (диалект.) – полог, покрывало

[47] Накинешся (диалект.) — укроешься

[48] Сигать (диалект) — прыгать

[49] Чудно (диалект.) – весело, смешно.

[50] Шуметь (диалект.) – кричать.

[51] Исцекаться (диалект.) – измучаться, известись.

[52] Шелужина (диалект.) – хворостина

[53] Поплуда (диалект.) – гулена

[54] Сколебнуло (диалект.) – зацепило, оцарапало

[55] Стивкались (диалект.) – извелись в ожидании

[56] Тялок (диалект.) – теленок

[57] Оскаляться (диалект.) – улыбаться

[58] Бурт – простейший тип хранилища сельскохозяйственной продукции, представляющий собой валообразную кучу корнеплодов, картофеля или капусты, уложенных на поверхность земли или в неглубокий (0,2—0,5 м) котлован и укрытых слоями соломы (торфа, опилок и т. п.) и земли. Вокруг бурта роют круговую канаву, защищающую хранилище от затопления талой и дождевой водой.

[59] Толокся  (диалект.) – топтался, возился.

[60] РО МВД  – районный отдел Министерства внутренних дел

[61] Губрей (диалект.) – толстогубый.

[62] Сепетить (диалект.)  – нервничать, проявлять  суетливую активность

[63] Газета «Колхозный Дон» №90 от 26.10.1958г.